Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 20

Зал хмыкнул.

— Точно. Где вы еще были в Москве?

— Я был у них в Большом театре, — продолжал я. — Слушайте, я в жизни не видел такого зала. Красное с золотом, пять ярусов, люстра в три этажа хрусталя. И балерина, которой сорок три года, выходит на сцену и играет девочку четырнадцати лет — и весь зал ей верит.

Тут я, конечно, приврал, но не сильно.

— Я бы на месте американских властей, позвал труппу Большого на гастроли в Штаты. Это было бы хорошим ходом, который вернет доверие между нашими странами. Более того, готов выступить спонсором этих гастролей.

— То есть вам понравилось?

— Да. Мне понравились люди, — сказал я. — Мне понравилась Москва и Ленинград. И вот тут я скажу то, за что мне, наверное, завтра достанется.

Саппл молча сделал приглашающий жест. Ради таких эфир ведущие и живут.

— Я не разделяю установку на неизбежное противостояние двух систем.

По залу прошёл шорох.

— Кажется, сейчас в Сенате включили телевизоры! Поясните.

— Охотно. — Я посмотрел в камеру. — Восемь лет назад мы воевали вместе. Не рядом, а вместе, против одного врага, и никого это не смущало. Наши конвои шли в Мурманск, наши грузовики ездили по их дорогам, наши генералы обнимались с их генералами в Берлине. Как победители. Две системы, разные до последней запятой, — и ничего, справились.

— Тогда была война…

— Тогда была общая цель, — возразил я. — Вот и вся разница. Пока есть общая цель, разница в системах — это вопрос для университетских дискуссий. Как только общей цели нет, та же самая разница вдруг становится вопросом жизни и смерти.

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю послать мистера Черчилля, англичанина, который в Фултоне объявил о новой, теперь уже холодной войне между нашими странами. — Я загнул палец. — Корея — это периферия. Это чужая гражданская война на другом краю света, в которую нас и советы втянули и в которой у нас за три года погибло тридцать три тысячи человек. Скажите мне, за что?

В зале стало очень тихо.

— И самое обидное, что война эта не нужна ни одной из сторон. Ни нам, ни им. Я в Москве разговаривал с людьми, которые это понимают не хуже нас.

— Вы полагаете, война кончится?

— Я полагаю, что она кончится уже совсем скоро, — сказал я.

Саппл выдержал паузу ровно такой длины, какая нужна.

— Хорошо. А Германия?

— А что Германия?

— Ну как же. — Он откинулся. — Страна разрезана на четыре части. Берлин разрезан на четыре части. Наши солдаты и их солдаты стоят друг напротив друга на одной улице. Вот это — тоже периферия?

— Это не периферия, — признал я. — Европа — это сердцевина. Но и тут есть решение.

— Какое же?

— Я был в Берлине позавчера, — сказал я. — Ехал из аэропорта в советской зоне через весь город в американскую. Хотите знать, что меня поразило?

— Что?

— Что никто нас не остановил.

— Ни одного поста. Ни одного шлагбаума. — Я развёл руками. — Я двадцать минут ехал по восточной части: пустыри, руины, стройки, лозунги на стенах. Разные. Потом в какой-то момент на улице просто стало светлее. Витрины, реклама сигарет, кинотеатр с очередью. И всё. Я в западной части, и никто даже не спросил моей фамилии.

— И какой из этого вывод?

— Что этот город невозможно разделить, как ни старайся. И что рано или поздно кто-нибудь попытается — и вот тогда будет плохо.

— Вы сейчас про них или про нас?

— Не важно, тут все вовлечены — сказал я.

Зал зашумел.

— Хорошо. Допустим. Ваш рецепт?

— По Германии можно договариваться. Единая страна, нейтральный статус, войска выводятся с обеих сторон, полная демилитаризация. Только полиция, никакой немецкой армии.

И вот тут Саппл меня поймал.

Красиво, я даже удовольствие получил.

— Мистер Миллер, — сказал он мягко. — Мы это уже проходили.

— В смысле?

— В Версале. — Он подался вперёд. — Тридцать четыре года назад победители в первой мировой уже ограничили немецкую армию. Сто тысяч солдат, никакой авиации, никаких танков, никакого генштаба. Нейтралитет, разоружение, гарантии.

— И?

— И стоило им подняться на ноги, они устроили нам вторую мировую, которая обошлась миру в пятьдесят миллионов жизней. — Так объясните мне, почему в этот раз будет иначе?

Зрителей проняло, они начали кивать.

Я помолчал.

— Знаете, Джек, — сказал я, — вот это лучший вопрос, который мне задали за девять дней, включая тех, кто задавал их в Москве и в Вашингтоне.

— И что вы на него ответите?

— Что вы правы.

Саппл не ожидал.

— Простите?

— Вы правы, — повторил я. — Целиком. Бумага немцев не удержала в девятнадцатом году и не удержит сейчас. Подпись под договором — это не забор, это обещание, а обещания нарушают.

— Тогда зачем договариваться?

— Затем, что альтернатива хуже. — Я посмотрел в зал. — Альтернатива — держать посреди Европы разрезанную надвое страну, где по обе стороны одной улицы стоят танки. Понимаете, чем это кончится? Там ведь уже не только танки. Там бомбардировщики с атомными бомбами в отсеках. Понимаете, чем это кончится?

— А ваш вариант?

— Мой вариант, — сказал я, — простой. Договариваться — и следить. Внимательно. Не верить на слово ни минуты, проверять каждый завод, пересчитывать каждый танк, облеты самолетами-разведчиками с фотографированием и так далее. И при первом же движении не в ту сторону — бить тревогу, а не ждать тридцать девятого года.

— То есть договор плюс недоверие.

— Договор плюс контроль, — сказал я.

Саппл кивнул.

— Занятно, — сказал он. — Мистер Миллер, вы очень смелый человек.

— Я не боюсь издавать эротический журнал!

Зал засмеялся, и напряжение сошло.

— А теперь, мы переходим к самому интересному. К звонкам наших зрителей. Напоминаю, мы в прямом эфире, и мы не знаем заранее, кто позвонит и о чём спросит. Первый звонок у нас из… — он посмотрел на табло, — из Балтимора, штат Мэриленд. Мистер Фрэнк Долан. Вы в эфире!

В студийных динамиках щёлкнуло, и оттуда пошёл голос — мужской, немолодой, и с такой густой издёвкой, что она долетела бы и без микрофона.

— Добрый вечер, мистер Миллер.

— Слушаем вас.

— У меня, значит, такой вопрос, — сказал Балтимор. — Я человек простой, я в политике не разбираюсь. Но я вот знаю, что мистер Миллер у нас издаёт журнал, он сам это сказал только что… Такой журнал, где дамы, извиняюсь, без всего.

По залу пошли смешки.

— Так вот мне интересно. В этой самой советской России за такую продукцию, я слышал, сажают в тюрьму. А может и вообще расстреливают — Пауза. — Мистер Миллер, а как же вы там девять дней проходили по улицам и почему вас не посадили?

Зал захохотал.

Саппл посмотрел на меня с откровенным интересом. Ну ка… Посмотрим, как ты выкрутишься.

— Отличный вопрос, мистер Долан, — сказал я. — И отвечу я на него честно. Дело в том, что я подарил несколько номеров советским чиновникам.

Смех оборвался.

— И им понравилось, — добавил я.

Полная тишина, зрители на меня таращатся.

— Мистер Миллер, — выговорил Саппл с трудом. — Вы это сейчас серьёзно?

— Абсолютно. — Я развёл руками. — Смотрите, как было дело. Меня привезли в Кремль, на официальный приём. Я стою со всей делегацией, вокруг люди в тёмных костюмах, лица суровые, грустные, все говорят протокольные фразы. И тут я думаю: а ведь у меня в портфеле лежат пару номеров январского выпуска. Джек, вы его видели?

Вот тут я Сапплу вернул ответочку. Ну ка… признаешься, нет? Ведущий посмотрел в камеру, кивнул:

— Надеюсь мой пастор не смотрит этот эфир. Да, я видел номер с близняшками.

— Видел или разглядывал? — добил я его. Это тебе мой друг, телевидение. Дальше будет еще жестче.

— Мистер Миллер, прошу пощады! — включил заднюю Джек. Ладно, отпустим его.

— И я его достал на приеме, показал

— И отдали?

— Через стол, — сказал я. — И сказал через переводчика: примите, пожалуйста, подарок от американской прессы.