Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 19

Корриган поймал меня у дверей.

Взъерошенный, счастливый, с папкой под мышкой и галстуком набок.

— Кристофер! Господи, ты замечательно выглядишь! Все домохозяйки наши.

— И домохозяины тоже — мрачно сказал я, вспоминая голубую жилку на шее Мардж, которая билась так сильно… — Джек, у тебя минута объяснить мне, во что ты меня втягиваешь. Или я разворачиваюсь и ухожу. Зовите другого эксперта по Союзу.

Корриган испугался, зачастил:

— Мы такой рейтинг получим! CBS удавится. От них же никого не было в делегации журналистов?

— Никого

Директор HTV затолкал меня в гримёрку.

— А ты был! Сейчас нам все и расскажешь…

Та же самая женщина в фартуке, что гримировала меня в марте, усадила в кресло и молча взялась за работу. Пудры она не жалела и я знал, что так надо — иначе под жаркими софитами лицо течет от пота и бликует в камеру.

Корриган сел напротив и раскрыл папку.

— Смотри, вот график. Первая неделя марта — мы пятые, за ABC. Третья — четвертые. Теперь мы здесь — он ткнул пальцем в линию — вот этот скачок. Девятое апреля.

— Вы вывалили фотографии.

— Да, похороны, — кивнул он. — Два эфира подряд, оба с твоими московскими плёнками. Кадры мы, конечно, пустили чёрно-белыми, цветное вещание у нас только в планах… но качество картинки! Ни у кого такого не было. Люди звонили на станцию и спрашивали, откуда.

— И что в итоге?

— В итоге мы третьи по стране. — Он сказал это медленно, чтобы я оценил. — После CBS и NBC. Третьи!

Гримёрша повернула мне голову и взялась за вторую щёку.

— Что дальше? — спросил я.

— Дальше побережья. — Корриган зашуршал бумагами. — Восточное почти закрыли, к маю закроем совсем. Западное — Лос-Анджелес готов хоть завтра, Сан-Франциско строится. И вот когда оба берега наши, надо брать центр. Чикаго, Сент-Луис, Даллас, Канзас-Сити… Больших рейтингов они не дадут, главное это побережья.

— Надо ускориться.

— Как?

Корриган поднял голову.

— Джек, сколько ты строишь региональную станцию с нуля?

Он подумал.

— Восемь месяцев. Если без задержек — семь.

— А по деньгам?

— Двадцать, тридцать тысяч долларов.

Я задумался. Долго и дорого.

— А если арендовать эфирное время у уже работающей?

— Так это ж не наша станция будет.

— Зато это будет наша программа, — сказал я. — Сегодня вечером, а не в декабре. Слушай меня. По всей стране сейчас сидят независимые станции, которые получили лицензию после снятия заморозки и не знают, чем забить сетку. У них передатчик есть, а программ нет. Они крутят старые фильмы и местные объявления о продаже коров.

Корриган засмеялся, гримерша тоже заулыбалась.

— Ну допустим — Джек достал записную книжку, карандаш.

— Иди к ним и предложи сделку. Мы даём им нашу вечернюю сетку — новости, шоу, прайм. Они дают нам эфир и местную рекламу. Бабки пополам. Им не надо ничего придумывать, нам не надо ничего строить.

Корриган замер с карандашом.

— Это же… партнёрские станции.

— Называй как хочешь.

Директор задумался.

— А если…

— Жесткий договор, с большими, нет, огромными штрафными санкциями. Аарон тебе его составит, если что… в суде подстрахует. Да и не будет никакого суда. От Смутов — это наша партнерская юридическая фирма — приедет адвокат и объяснит владельцу, как он будет его разорять. Только договор на длительный срок! Десять лет минимум. Конфеткой обещай корректировать ставки по уровню инфляции, так никто не делает, они купятся.

— Я идиот, — сказал он наконец.

— Ты строитель, Джек. Это разные вещи.

Гримёрша отступила на шаг, оценила мою физиономию и вынесла вердикт:

— Готово, мистер Миллер. Как всегда, красавец, дамские сердечки всей Америки уже сжались!

Студию с марта слегка перестроили.

Сцена стала больше, задник с логотипом HTV подсветили, публику посадили ярусами не на тридцать человек, а на все пятьдесят. Зал был полон, помощник режиссера репетировал аплодисменты.

Меня узнали сразу. По залу прошёл гул, кто-то захлопал.

Ведущий не изменился — все тот же лощеный, аристократичный Джек Саппл. Крепкий, сорока с чем-то лет, с зачёсанными назад волосами и той профессиональной приветливостью, за которой может скрываться что угодно. Он пожал мне руку и наклонился ближе.

— Мистер Миллер, я знаю, что вы теперь владелец HTV…

— … совладелец

— Ага. Так вот, я вас предупрежу заранее. Я буду задавать неудобные вопросы.

— Задавайте.

— Вы не обидитесь? Точно?

— Мистер Саппл! — сказал я. — Если вы будете со мной любезничать, зритель переключится через шесть минут. Кусайте, не стесняйтесь. Сегодня у нас должны быть рекордные рейтинги.

Он усмехнулся, и я понял, что мы снова поладим.

Наверху, за стеклом режиссёрской, возник Корриган. Показал мне большой палец.

Помреж поднял руку.

— Пять! Четыре! Три!..

Загорелись лампы On air, прямой эфир!

Первые пару минут Саппл разогревал зал. Представил меня — издатель, владелец корпорации, тот самый Миллер, — напомнил про февральскую историю с сенатской подкомиссией, про скандальный журнал, который «взбодрил всю Америку, особенно ее мужскую часть — ха-ха-ха», по залу опять прошло движение.

А потом перешёл к делу.

— Мистер Миллер. Девять дней назад вы улетели в Советский Союз в составе американской делегации журналистов. А четыре дня назад там при заходе на посадку разбился самолёт, и страна в одночасье лишилась половины руководства. И это при том, что там недавно умер Джозеф Сталин. Вы были там. Расскажите нам, что там происходит.

Я подумал секунду.

— Союз, совершенно не такой, как я его себе представлял. Это прям как на Луну слетал, ей Богу.

— В чём отличия?

— Во всём. — Я развернулся к камере. — Вот смотрите. Я, как всякий обычный американец, ехал туда с картинкой в голове: серые люди в очередях, портреты на каждой стене, все всего боятся, никто не улыбается, репрессии и прочее. Так вот. Портреты есть. Очереди тоже есть, врать не буду. А вот люди — обычные.

— Обычные?

— Абсолютно. — Я подался вперёд. — Я был в редакции их главной газеты. Знаете, что там происходит в половине десятого вечера, за час до сдачи номера? Ровно то же самое, что в моей редакции какого-нибудь Нью-Йорк джорнала: все кричат, все нервничают, наборщики ругаются, а резко поседевший редактор ходит и спрашивает, где вторая полоса. Я стоял и чувствовал себя как дома.

Саппл приподнял бровь.

— Мистер Миллер, вы сейчас, кажется, похвалили советскую прессу? Та, которая врет своему народу?

— А какая не врет? Откройте номер The New York Times!

Я спецом кинул стрелу в Пулитцера.

— И я вам там найду минимум пять мест, где написано не то, что есть, а то, что удобно издателю.

Зал зашумел.

— Например?

— Например, их заголовок про катастрофу под Иркутском — пока ехал из Гринфилда, где меня Даллес укорил в том, что я не читаю своих же газет, успел посмотреть в машине конкурентов — «Кремль в панике». Вы читали? Хороший заголовок, звучный. Только человек, который его написал, сидит на Сорок третьей улице и в Москве не был ни разу.

— А вы были.

— А я был. И я вам скажу, что паники там нет вообще. Есть траур, есть музыка Шопена на каждом углу и есть люди во власти, которые очень быстро и очень спокойно поделили между собой освободившиеся кресла. Простите, это что угодно, но не паника.

Саппл уважительно на меня посмотрел:

— Согласен, — сказал он. — Хочу вернуться к Правде. Главная газета коммунистов выходит тиражом шесть миллионов экземпляров ежедневно. У «Нью-Йорк Таймс» — полмиллиона.

— И они не развозят тиражи поездами — подхватил я — Они рассылают самолётами матрицы и печатают на местах, так что человек во Владивостоке читает ту же полосу, что и человек в Москве, в тот же день. Это инженерное чудо! Я снимаю шляпу.

— А содержание?

— А содержание там одно на всех, — сказал я. — И вот это я как раз не хвалю. Но кажется, мы с вами уже обсудили «честность» прессы. Хоть в Москве, хоть в Нью-Йорке?