Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 16

— Босс.

— М?

— А что там было-то?

— Гольф.

— Босс.

— Хэнк, я играл в гольф с государственным секретарём и директором ЦРУ.

— И всё?

— И всё.

Олсен посмотрел на меня внимательно.

— А еще 4 месяца назад вы сидели в городской тюрьме Лос-Анджелеса.

— Да и ты там сидел. Как, кстати, дела у капо?

— Адвокаты вытащили, уже на свободе. Деньги в этой стране решают все.

— Ага, я сейчас за членство в этом клубе выложил почти десятку. И еще пять кусков с меня вытащили на приз.

Хэнк вытаращил на меня глаза:

— Серьезно⁈ Объясните мне, деревенщине, одну вещь. Вы заплатили четырнадцать тысяч долларов за право играть в игру, которая вам не нравится, на поле, где вам не дают выиграть, с людьми, которых могут стереть вас в пыль щелчком пальцев.

— Именно так.

— И это выгодно?

— Хэнк. Это лучшая сделка года.

— Почему?

Я посмотрел в окно на вирджинские холмы.

— Смотри. У меня восемнадцать газет, агентство и телесеть. Я могу завтра напечатать что угодно на первой полосе, и полстраны это прочтёт. Казалось бы, я силён.

— Ну.

— Нет, я слаб. История Херста младшего это показала. Он определял новостную повестку в этой стране, мог в бараний рог согнуть кого угодно журналистским расследованием. Но согнули его. Сразу как умер старший Херст, младший потерял политическое влияние на Холме. Банкирам и Хьюзу дали добро добить его с кредитами. Вот и все. Либо ты держишь на коротке политиков и они дают тебе зарабатывать, либо тебя сожрут конкуренты.

— У которых свои политики.

— Точно. Вот увидишь, я скоро еще в республиканскую партию вступлю и им тоже денег отгружу на ближайшие выборы в Конгресс.

— И заработаете еще больше! — сообразил Хэнк

— Да!

* * *

За Балтимором я велел остановиться у придорожной закусочной, с удовольствием перекусил гамбургером с картошкой фри, а потом, уже в машине, взялся за телефон.

Радиотелефон в «Дипломате» был моей гордостью и моим проклятием одновременно.

Аппарат в чемоданчике под откидным столиком, тяжёлый, как утюг, с трубкой на витом шнуре. Работал он через оператора и через раз, в городах ловил прилично, между городами периодически, а на междугородный вызов через всю страну уходило минут десять только на соединение.

Барышня попросила подождать. Я ждал.

Потом было ещё две барышни, щелчки, шипение, чей-то посторонний разговор на линии — и наконец далёкий гудок.

— Резиденция Кристофера Миллера.

Полли!

Голос сквозь три тысячи миль трещал, но ошибиться было невозможно.

— Полли! Я прилетел!

— Привет, Кит! Я знаю, — сказала она. — Мне Эстер звонила ещё вчера вечером. Ты в Вашингтоне?

— Уже по дороге в Нью-Йорк.

— Как всё прошло?

— Удачно.

Пауза. Я почти увидел, как она поднимает бровь.

— Насколько удачно?

— Полли, это не телефонный разговор. Прилечу — расскажу всё.

— Вот это мне уже нравится больше. — В трубке что-то щёлкнуло. — Значит, действительно удачно.

— Как там всё? Как Китти? Как зайки?

— Всё хорошо, цветут и пахнут! Приезжай скорее.

— Завтра вылетаю.

— Ждем! — сказала Полли и повесила трубку раньше, чем я успел попрощаться.

Что ж, у неё это всегда было фирменным приёмом.

В Нью-Йорк мы въехали в начале седьмого.

Город стоял в той большой пробке, которая начинается в пять и кончается в восемь, и последние две мили мы ползли дольше, чем весь Нью-Джерси. За окном текло, гудело, торговало, орало и продавало — и после Москвы это било по глазам почти физически. Особенно наружная реклама.

Девять дней я ездил по городу, где на стенах висели только лозунги. Здесь на стенах висели сигареты, виски, шины, мыло, автомобили и сорок сортов всего подряд, и всё это горело, мигало и требовало купить немедленно.

Я поймал себя на дурацком чувстве, что соскучился.

Возле небоскреба Херстов, «Дипломат» нырнул на подземную парковку с боковой улицы, спустился на два уровня и встал у лифта.

Хэнк выгрузил чемодан, спросил:

— Машина еще понадобится или отпускаю водителя?

— Отпускай. Завтра пусть закинет меня в аэропорт.

Лифт шёл долго, и я успел посмотреть на себя в зеркальную стенку. Вид был так себе: сутки самолёта, пять часов машины, гольф под ветром. Уставший, глаза грустные. Надо смотреть веселее! Сотрудники должны видеть лидера.

Двери разъехались.

Главный холл нашего небоскреба — это тридцать футов мрамора вверх, бронзовые двери, наборный пол с компасной розой и бесконечная стойка регистрации, за которой сидят три девушки в форме.

И на этом мраморе, посреди всего, стояли две.

Эстер и Мардж.

Обе сияющие. Обе явно специально ждали именно меня.

Эстер была в светлом костюме — жакет и узкая юбка, — и короткая итальянская стрижка, которую она сделала зимой, за три месяца окончательно стала её лицом. Открытая шея, открытые уши, тёмно-каштановые волосы, уложенные назад одной волной. Никаких украшений, кроме маленьких серёжек. Она стояла очень прямо, и от неё исходила та особая породистая лёгкость, которую нельзя купить, ею можно только родиться. Длинные ноги, узкие плечи, ни грамма лишнего.

Мардж рядом с ней была совсем другой породы — и от этого они вдвоём смотрелись так, что весь холл на них косился.

Тёмно-синий деловой костюм, безупречный, застёгнутый на все пуговицы. Густые волосы убраны в тяжёлый узел. Серые глаза — обычно прищуренные, оценивающие — сейчас смотрели распахнуто. Она держала под мышкой папку, и я готов был поспорить, что в этой папке лежит мартовский отчёт.

Красивы они были по-разному, и обе это знали, и обе, подозреваю, потратили этим утром на яркий макияж больше времени, чем обычно.

Эстер подошла первой.

— Кит!

Обняла — быстро, крепко, на глазах у всего холла, чего раньше себе не позволяла.

— Господи, живой!

Мардж обняла следом. Её объятие было короче и деловитее, но пальцы на секунду сжались у меня на предплечье сильнее, чем полагается финансовому директору.

— Мы уже думали, тебя из Союза не отпустят, — сказала она.

— Я звонила в Госдеп дважды. Почему задержали Кристофера? — добавила Эстер. — Мне сказали: у мистера Миллера персональная культурная программа.

— Я был в Ленинграде! Там красиво, — сказал я. — Правда красиво.

И почувствовал, как у меня сжалось что-то внутри.

Потому что вот эти две женщины действительно волновались. Не за корпорацию, не за сделку, не за акции — за меня. И это было странно, непривычно и очень приятно.

— Так, — сказал я и хлопнул в ладоши, пытаясь настроиться на деловой лад. — Давайте ка прогуляемся.

— Куда?

— По этажам. Показывайте, что тут у нас теперь.

Мы начали снизу.

Первым делом Эстер повела меня в редакцию «Джорнал-Американ», и там как раз шёл вечерний ад: сдача завтрашнего номера, все на нервах, телетайпы стучат, рассыльные бегают, из наборного тянет горячим свинцом.

Нас, конечно, всё равно заметили. Работа замерла на секунду — и тут же пошла дальше, и вот это мне понравилось больше всего.

— Помнишь, как было в январе? — тихо спросила Эстер.

Я помнил. В январе, когда мы прошли по этим этажам первый раз, тут стоял страх.

Сейчас лица были спокойные, мне вежливо улыбались, приветствовали.

— Больше не боятся, — сказала она. — Мы даже решили немного поднять оклады. На уровень инфляции. Это укрепит лояльность.

Девушки повели меня выше.

Телевизионный этаж переделали полностью. Корриган выбил себе весь двадцать восьмой: две новые студии, монтажная, аппаратная, отдельная комната под плёночный архив с кондиционером.

— Пока ты катался по Москве, комиссия одобрила ещё пять заявок. Итого девять из тринадцати. Корриган ходит именинником и требует денег на ретрансляторы. Это большие инвестиции!

— А станции?

— Три уже строятся — Питтсбург, Детройт, Сан-Франциско. Ещё по двум ищем площадки.