Кремлевский гамбит (СИ), стр. 33

В этот момент дверь кабинета без стука распахнулась. На пороге стоял бледный, запыхавшийся помощник министра.

— Господин министр… Господин канцлер… В приемной телефоны разрываются. Только что звонил Бертольд Бейц из Krupp, а после него — председатель правления Thyssen. Они в ярости. Говорят, что если контракт сорвется, в Руре начнется промышленный коллапс, и они лично выведут своих рабочих на улицы.

Брандт замер посреди кабинета и резко повернулся к Бару.

— Ты понимаешь, что это значит? Если промышленники объединятся с оппозицией из ХДС/ХСС, наше правительство не доживет до осени. Нас обвинят в том, что сначала мы снюхались с Советами, а потом ради удовлетворения американских амбиций пустили под откос немецкую экономику и отдали миллиарды нашему главному конкуренту — этому проныре Помпиду! Французы… Черт бы их побрал, теперь они своего не упустят.

Бар медленно поднялся со стула. Ему внезапно стала понятна вся изящность ловушки, в которую они угодили. СССР не угрожал танками. Москва вообще не упоминала о них — она просто создала ситуацию, в которой благополучная и гордая Федеративная Республика за секунду почувствовала себя обкраденной.

— Что говорит их посольство? — Брандт подошел к столу и оперся на него руками.

— Официально — ничего, — ответил Бар, глядя в окно на залитый солнцем Бонн. — Их пресс-атташе разводит руками и ссылается на то, что это коммерческие переговоры, которые не касаются дипломатического ведомства. Но неофициально, Вилли… Накануне наша контрразведка видела их политического советника в Бад-Годесберге. Он обедал с тем самым французским корреспондентом, который написал эту статью.

Брандт тяжело вздохнул и опустился в кресло.

— Этот русский… Он играет грязно, но чертовски эффективно, — канцлер тяжело вздохнул и опустился в кресло. — Эгон, у нас нет времени выяснять, сколько здесь блефа, а сколько правды. Даже если все это до последнего слова — провокация! Это уже и не имеет никакого значения. Камень брошен — и круги пошли по воде! Надо успокоить бизнес! Свяжись с Истоминым. Прямо сейчас. Спроси, что им нужно, чтобы дезавуировать этот французский слив, чтобы эта мерзкая статейка навсегда превратилась в клочок туалетной бумаги.

Июнь 1973 года. Посольство США. Резидентура

Второе совещание за день в оперативном штабе резидентуры ЦРУ на верхнем этаже американского посольства в Бад-Годесберге началось, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багровый цвет. Вновь назначенный резидент — Уильям Худ — сидел во главе стола, не притрагиваясь к принесенному секретаршей сэндвичу. Перед ним лежала тоненькая папка с материалами на советского политического советника Константина Басова, в которой вместо привычной подробной биографии красовалось всего несколько страниц оперативных справок и пара фотоснимков. Басов и сейчас не привлек бы к себе никакого внимания, но доверенное лицо ЦРУ в немецкой контрразведке сообщило, что русский дипломат встречался с французским журналистом Фонтеном накануне публикации скандального материала.

— Итак, Дэвид, — Худ неторопливо раскурил сигарету, выпуская плотное облако сизого дыма под потолок. — Вы хотите сказать, что человек, который за сорок восемь часов умудрился поставить на уши Ведомство федерального канцлера и половину рурских промышленников, никогда раньше не попадал в поле вашего зрения?

— У нас нет доказательств, что это именно он слил информацию Le Mond. Их встреча могла быть простым совпадением…

— Не могла, пока не доказано обратное, — не на шутку разозлился Худ.

Заместитель резидента Дэвид Миллер выглядел изможденным. На его рубашке проступили темные пятна от пота, а узел галстука был некрасиво ослаблен.

— Шеф, мы перерыли собственные архивы, подняли картотеку МИ-6, запросили коллег из немецкого Ведомства по защите конституции — Миллер развел руками. — Официально: Константин Иванович Басов, советник второго класса. В Бонне сидит третий год, прекрасно знает местный политический бомонд, умеет заводить связи. Делает это легко и непринужденно. Парень с серебряной ложкой во рту.

— Что ты имеешь в виду? — недобро прорычал Худ.

— Женат на дочери замминистра иностранных дел СССР Кацолапова, что во многом объясняет его стремительную карьеру и то, почему в Москве ему прощают некоторую независимость суждений. Чистый аналитик. Говорят, что именно он придумал слоган: «Это не Брежнев не справился с Mersedes, это Mersedes не справился с Брежневым!»

Худ пристально посмотрел на подчиненного. В его глазах читался немой вопрос.

— Ах да! Вы же не знаете… Немцы, когда Брежнев в мае посещал Германию, подарили ему Mersedes. Он без всякого предупреждения сел за руль. Канцлер, которому некуда было деваться, устроился на пассажирском сидении… Неужели вы не слышали об этом курьезе? — Миллер не представлял, что подобная история могла пройти мимо коллеги. — В конце концов советский Генсек разбил машину и едва не угробил Брандта.

— И все? — Худ нахмурился, в его глазах блеснул опасный огонек. — Вы подсовываете мне анкету советского зятя-карьериста, Дэвид… Рассказываете какой-то анекдот про Брежнева… Человек с подобной биографией должен протирать штаны на дипломатических раутах и держаться строго в рамках протокола. А этот тип ведет себя так, словно ему известно больше чем нам! Как он, вообще, выцепил этого французского придурка?

— Бонн — город интернациональный. Здесь все со всеми общаются, — резонно заметил Миллер.

Ему не нравился новый резидент. Насколько было известно Миллеру, Уилл Худ отлично проявил себя в Индокитае, но Европа — это другое. Боннская резидентура занимала особое место. Она была одной из самых крупных, влиятельных и специфических точек американской разведки в мире. Знаний и представлений об этом сложном подразделении и самом континенте новому боссу явно не хватало. «Как его вообще угораздило попасть на эту должность?» — недоумевал Миллер.

Хотя, если подумать, в этом не было ничего удивительного: новый директор ЦРУ Джеймс Шлезингер, которого президент Никсон назначил после отставки легендарного Ричарда Хелмса, затеял масштабную чистку кадров. В итоге, многие профессионалы потеряли свои места, а многие, как, например, Худ, — неожиданно взлетели. Остальных продолжало лихорадить. Неопределенность стала отражаться на результатах.

— Это часть работы, мистер Худ, — Миллер ушел в глухую оборону.

Худ снова глубоко затянулся, глядя на лежащую перед ним вырезку из французской газеты. Статья Фонтена уже начала приносить свои отравленные плоды. Радиостанции Западной Германии каждые полчаса передавали тревожные сводки с фондовой биржи во Франкфурте — акции сталелитейных гигантов поползли вниз. Промышленники требовали от правительства Брандта немедленных объяснений.

Уильям Худ оценивал состояние дел в боннской резиденте как из ряда вон выходящее. Бардак, одним словом. Но как подступиться к разгребанию завалов, он пока не понимал.

— Я одного не могу для себя уяснить, — продолжал Худ, нервно барабаня пальцами по столу, — неужели французы ведут переговоры с русскими за нашей спиной, а мы ничего об этом не знаем?

— Франция — суверенная республика, — многозначительно добавил Миллер. — Ее лидеры вольны договариваться с кем угодно в своих собственных интересах.

— С кем угодно? — переспросил Худ. — Дэвид, вы смеетесь?

— Как-то так здесь все устроено. Европа — это не юго-восточная Азия, — неосмотрительно заявил Миллер и тут же осекся.

Уилл Худ побледнел.

— Мы призваны защищать интересы Соединенных Штатов во всем мире, не только в вашей… особенной Европе, — медленно, почти по слогам произнес резидент. — Надеюсь, это вам понятно? И вот еще что, Дэвид, вы не ответили на мой вопрос!

— Насколько мне известно, советский Генсек сейчас в Париже, — едва заметно ухмыльнулся Миллер. — Так что переговоры на высшем уровне идут во всю.

— Установите за Басовым круглосуточное наблюдение. Я хочу знать о каждом его шаге, о каждой выпитой чашке кофе, о каждой, мать ее, съеденной сосиске… — от того, что Миллер уклонился от прямого ответа Худ озверел еще больше.