Кремлевский гамбит (СИ), стр. 15

Американцы видели, что разговор не клеится, что советская сторона исчерпала лимит терпения и больше не уступит ни пяди. Но «Хитрый Генри» не был бы собой, если бы не попытался дожать ситуацию.

— Под этой поправкой уже подписались семьдесят конгрессменов и почти столько же сенаторов. Что самое сложное — среди подписантов есть представители обеих партий, не только демократы. Не могли бы вы отменить «налог на дипломы»? Это дало бы президенту серьезный козырь!

— «Налог» на что? — еще сильнее нахмурился Брежнев.

— Так у них называют компенсации за высшее образование, предусмотренные Указом Президиума Верховного Совета от третьего августа семьдесят второго года, для выезжающих на постоянное место жительства, — невозмутимо пояснил Громыко.

— Какие еще компенсации? — Брежнев удивился совершенно искренне.

Как обычно, подготовленный на двести процентов министр иностранных дел СССР вытащил из папочки справку и, время от времени заглядывая в нее, зашептал Генсеку на ухо:

— Выпускники юридических, экономических и педагогических институтов, покидая страну, обязаны выплатить четыре с половиной тысячи рублей в пользу государства. Выпускники университетов — шесть тысяч, а обладатели дипломов МГУ — двенадцать тысяч двести рублей.

Брежнев побледнел. За столом установилось гнетущее молчание.

— Наши депутаты… высказывают недовольство… тяжелым положением чернокожих граждан в США, наличием большого количества бездомных, — сильнее чем обычно в нос наконец произнес Брежнев. — Так что же, получается, Советскому Союзу совсем не стоит иметь отношений с Соединенными Штатами? Или это ваше сугубо внутреннее дело? И вы имеете право решать эти вопросы самостоятельно?

— Леонид, я лично и моя администрация — сторонники невмешательства во внутренние дела наших партнеров, но на нас давят… — попытался спасти положение Никсон.

— Мы сможем ограничить практику применения этого указа, обойдемся стандартными пошлинами, но отменять его я не стану. Это вопрос принципиальный, — подвел итог обсуждению Брежнев. — Иначе будете иметь дело уже не со мной. О разрядке придется забыть, да и во Вьетнаме еще неизвестно, как все вывернется.

Это было очень откровенное заявление. Никсон и Киссинджер переглянулись. Последний аргумент Брежнева оказался весьма убедителен. Упоминание Вьетнама, мирное соглашение по которому во многом состоялось и зависело от доброй воли Москвы, подействовало отрезвляюще. Американский президент медленно кивнул, признавая слабость своей позиции.

— Мы услышали тебя, Леонид, — тихо произнес Никсон, вернувшись в разговор. — Мы чрезвычайно ценим этот шаг навстречу. Заморозка указа в рабочем порядке — это то, с чем моя администрация сможет работать в Капитолии. Мы сделаем все возможное, чтобы сдержать этого чертова Джексона.

Брежнев удовлетворенно усмехнулся. Напряжение начало медленно отступать. На веранду Aspen Lodge вернулись улыбки и смех. Генсек наконец потянулся к карману и достал зажигалку. Курить врачи ему давно уже категорически не рекомендовали и даже запрещали, но сейчас правила устанавливал он.

— Ну вот и ладно, Дик, — уже совершенно другим, мягким и гостеприимным тоном произнес Леонид Ильич. — Поговорили, позиции обозначили. Теперь можно и позавтракать. Генри, чем у вас тут кормят таких, как мы с Ричардом?

Он перевел взгляд на нетронутые тарелки и широко улыбнулся:

— А передай-ка мне вон те американские оладьи. Да и кофе не мешало бы обновить, а то совсем остыл, пока мы тут судьбы мира вершили.

Услышав последнюю фразу, Никсон впервые за утро широко улыбнулся, а Киссинджер, с облегчением поправив очки в роговой оправе, потянулся за блинами. Дипломатический кризис был неофициально преодолен за завтраком.

— И вот еще что, коллеги, — Брежнев уверенно посмотрел на американцев, — зерно вы нам продадите так, будто мы уже получили все необходимые преференции.

Возражать никто не стал.

Утро Стрельца начиналось приятно: его новый друг и единомышленник, западноберлинский журналист и писатель Фридрих Нойер, прилетел по делам в Бонн. Мужчины не могли упустить такую оказию и решили встретиться за кофе — тем более, что тем для обсуждения хватало. В старинном боннском отеле Rheinhotel Dreesen, расположенном на самом берегу Рейна в дипломатическом пригороде Бад-Годесберге, Нойер любил останавливаться, приезжая в столицу. Здесь, в камерной атмосфере на фоне могучей реки, подавали отличный кофе, а уединенность позволяла поговорить, не опасаясь лишних ушей.

Фридрих Нойер сделал глоток и аккуратно опустил фарфоровую чашку на блюдце. По его серьезному, слегка напряженному лицу Стрелец сразу понял: журналист вызвал его не просто поболтать о жизни или литературе. Он явно хотел обсудить происходящее в Вашингтоне. Тем более, что из новостей было совершенно непонятно, как там на самом деле все обстоит. В европейских столицах по-разному относились к советско-американскому саммиту: где-то — с надеждой, где-то — с недоверием, а где-то и вовсе со скепсисом, но равнодушных не наблюдалось.

— В ведомстве Брандта только и обсуждают, как ваш Генеральный секретарь поехал к Никсону, — Нойер внимательно оглядел террасу и понизил голос.

Советник понимающе улыбнулся, откинувшись на спинку плетеного садового кресла, которое само по себе было символом лета и располагало к отдыху, а не к работе. Тут и без знаний из будущего было понятно, почему Бонн сейчас так лихорадит.

— Дай угадаю, Фридрих, — весело произнес Стрелец. — Окружение Вилли Брандта нервничает. Они боятся, что Кэмп-Дэвид станет началом эпохи, где Москва и Вашингтон решают глобальные вопросы за спиной Европы.

— Они не просто нервничают, они в панике, — Нойер слегка усмехнулся и понизил голос. — Брандт построил свою новую восточную политику на том, что ФРГ станет главным мостом между Востоком и Западом, ключевым бенефициаром разрядки. А теперь получается, что Брежнев и Никсон уединились в Мэриленде и перекраивают политический и деловой ландшафт без нашего участия. Крупный рурский бизнес всерьез волнуется, как бы американцы не перехватили немецкую экономическую повестку. В общем, накануне Совещания по безопасности у нас царят полный раздрай и неопределенность.

Нойер замолчал, давая советнику переварить информацию. Но Стрелец и без него знал расклад. После провала в Вашингтоне, о котором, к счастью, пока никто ничего не понял, Совещание в Хельсинки становилось задачей первостепенной важности. Более того, гуманитарная корзина, к которой в Кремле относились с понятным недоверием и считали вмешательством во внутренние дела СССР, после громких публичных успехов сенатора Джексона и конгрессмена Вэника грозила стать камнем преткновения, способным затормозить весь процесс. Для Советского Союза Совещание было историческим шансом зафиксировать послевоенные границы в Европе — цель, к которой кремлевские политики с переменным успехом шли долгих тридцать лет.

— Позиция Бонна накануне Хельсинки неоднородна, верно? — Стрелец пристально посмотрел на журналиста.

— Мягко сказано, очень мягко, — заметил Нойер. — Правая оппозиция во главе с ХДС/ХСС настаивает, что это капитуляция перед Москвой, признание ГДР и окончательный отказ от воссоединения Германии. Либералы пытаются сформировать единый европейский фронт ради защиты прав человека, свободы передвижения и информации. Для канцлера главное — добиться пункта о гипотетической возможности мирного изменения границ путем переговоров. Брандт уверен, что рано или поздно окно возможностей для объединения двух Германий откроется.

— Есть с чем работать, — рассмеялся Стрелец. Признаться Нойеру в том, что надежды канцлера действительно оправдаются в недалеком будущем, он не мог.

— А ты что думаешь по этому поводу? — Нойер пристально посмотрел в глаза другу.

— Я думаю, что вашим бизнесменам совершенно точно беспокоиться не о чем.

— Я правильно тебя понял? — журналист даже привстал от неожиданности, едва не сбросив на пол красивую чашку.