Народный юрист (СИ), стр. 46

— Вадим Анатольевич, — начал я осторожно. — У Виолетты Марковны появились сомнения насчёт фонда. Есть подозрения, что животных Алина Игоревна, мягко говоря, не любит.

— Не любит⁈ Это вы ещё очень мягко сказали, — Вадик аж остановился и выпустил дым. — Да ей на них плевать! С высокой колокольни плевать! Собаки, кошки, кто там по приютам в вольерах сидит, ей без разницы, хоть крокодил. Ей лишь бы денег заработать, понимаете? Вот и вся её любовь к животным.

Он стряхнул пепел и, не дав мне вставить ни слова, продолжил:

— Она только о себе думает. О себе и о своём кармане. Больше её в этой жизни ничего не интересует, вообще ничего, вы уж мне поверьте. Я с ней поработал, я знаю. Улыбается, щебечет, про бедных собачек рассказывает, а на уме одно: как бы себе побольше урвать. При этом всем вокруг говорит, что деньги не главное, что надо быть добрыми и бескорыстными.

— То есть… — начал было я.

— Плохая она! — перебил меня Вадик. — Плохой человек. Сволочь, каких поискать. Вы уж простите, что я так грубо. Но на самом деле я ещё очень даже ласково. Нехороший Полякова человек и крайне непорядочный! Так Виолетте Марковне и передайте! Слово в слово передайте. Пусть знает, кому деньги несёт.

Говорил он с удовольствием и про сигарету совсем забыл: та просто тлела у него в пальцах. Глеб не преувеличил: зуб у Вадика на Полякову был конкретный. И обгаживал он её перед представителем спонсора с таким наслаждением, что мне даже стало немного неловко.

Только вот за всем этим потоком ничего не стояло: ни одной цифры, ни одного случая, ни одной фамилии. Плохая, сволочь, непорядочна, думает о своём кармане. Это я и без него подозревал. А мне нужно было не подозревать, а знать.

— Вадим Анатольевич, — сказал я, — а скажите, пожалуйста, более конкретно. Я сейчас собираю материал, чтобы, может быть, подать на Полякову в суд за то, что она так деньги разворовывает.

Вадик посмотрел на меня, потом на окурок в пальцах, бросил его под ноги и растёр подошвой. А когда снова поднял голову, от недавнего оживления у него на лице не осталось и следа. Передо мной снов стоял уставший, равнодушный человек.

— Знаете, — сказал он, — вы меня извините, но мне работать надо. У меня ещё приём до вечера.

— Но вы же только что…

— Всё, что мог, я вам рассказал, — перебил он. — Плохой она человек, животных не любит. А в суды и во всё остальное вы уж как-нибудь без меня. Сами разбирайтесь. Всего доброго.

Он развернулся и зашагал обратно к калитке, быстро, ни разу не оглянувшись. А я стоял на тротуаре и смотрел ему в спину. Да уж, поговорили.

Впрочем, ничего удивительного не произошло. Логика у Вадика была простая: обгадить Полякову перед представителем он был рад, но стоило мне заикнуться про суд, как запахло делом, которое запросто может дойти до уголовки, Вадик сразу испугался. А испугался он, скорее всего, потому, что и сам во многом был с Поляковой повязан. Если через него шли все счета из клиник и все акты, не мог он оставаться непричастным к её махинациям. Начнут копать под Полякову, так и до его подписей докопаются. А кому охота помогать копать под самого себя?

— Ну твою ж мать… — произнёс я со злостью.

Женщина с таксой на поводке, проходившая мимо, покосилась на меня и ускорила шаг. Но меня это нисколько не смутило. В этот момент мне было всё равно: я стоял и думал о том, что в очередной раз только начало всё складываться, и снова облом. Сначала Тамара Николаевна в «Верном друге» напоила чаем, а потом попросила уйти. Затем в «Потеряшке» директор обещал помочь, но выяснилось, что фонд им почти ничего не даёт. И вот теперь Вадик: раскрылся и тут же испугался и закрылся. Три захода, и все три мимо.

И ведь сам виноват. Ну кто меня за язык тянул с этим судом? Человек разговорился, разогнался, с каждым словом заводился всё сильнее. Надо было слушать, поддакивать и вытаскивать из него всё, что только можно вытащить. А про суд сказать потом, когда вытаскивать будет уже нечего.

Но, немного остыв, я сам себе и ответил: а вытаскивать-то было нечего. За всё время Вадик не дал мне ничего, кроме общих слов: не любит животных, думает только о своём кармане, сволочь. Слушай я его хоть до вечера, конкретики бы не прибавилось. Про деньги он не сказал ни слова и говорить, похоже, не собирался. Так что суд тут, по большому счёту, ничего не испортил. Он просто быстрее показал, что от Вадика толку не будет: он и сам в этой истории замазан, так что помогать мне вряд ли станет.

Надо было искать новый подход к этому фонду, надо было думать. Но явно не здесь и не сейчас. Я достал телефон, чтобы вызвать такси, а он зазвонил у меня в руке. На экране высветилось: «Галина Петровна». Я принял звонок.

— Илюша! Мне эксперт позвонил! — произнесла клиентка взволнованным голосом. — Только что!

— Уже? — удивился я. — И что сказал?

— Сказал, что может прийти послезавтра, в четыре часа дня. С Олегом он уже договорился, Олегу это время подходит. Спросил, устраивает ли меня. А я говорю: конечно, устраивает! Илюша, я правильно сказала? Вы же с Олегом Борисовичем будете?

— Правильно, Галина Петровна, всё правильно вы сказали, — ответил я. — Послезавтра в шестнадцать будем. Даже в пятнадцать сорок пять.

— Спасибо, — выдохнула клиентка. — До встречи.

Ну хоть здесь дело двигается. С фондом всё встало намертво, зато дело Галины Петровны шло вперёд и шло пока без единой запинки. Я открыл переписку с шефом и написал: «Послезавтра в 15:45 замер у Кравцова».

Глава 18

В честь приёма секретарей Маньков явился на работу в своём самом нарядном костюме. Белоснежная рубашка, строгий галстук, а в придачу ко всему ещё и тщательная укладка — глядя на шефа, я почти не сомневался, что по дороге в офис он заглянул к парикмахеру. Очень уж ему хотелось предстать перед кандидатками настоящим директором, солидным и значительным, и к сегодняшнему дню он, похоже, готовился основательнее, чем к иному судебному заседанию. Когда я заглянул к нему без пяти десять, шеф восседал за своим массивным столом с таким торжественным видом, что я на всякий случай поправил и свой галстук.

— Борисыч, беседовать с кандидатками в переговорке будем? — спросил я.

Маньков посмотрел на меня с искренним недоумением и ответил:

— Таранов, а с чего это вдруг я должен своего секретаря в переговорке нанимать?

И я понял, что сморозил глупость. По уму собеседование, конечно, стоило проводить именно в переговорной: для встреч с посторонними людьми это помещение и задумывалось. Но нанимать секретаря за общим столом, сидя на обычном стуле, когда у тебя в кабинете стоит огромное кожаное кресло с подголовником и бесчисленными регулировками? Нет, на такое Борисыч пойти не мог.

Ему хотелось, чтобы кандидатки с первой минуты видели, кто здесь директор, и принимать их он собирался именно так: из-за своего стола, из своего кресла. Мужик Маньков, в принципе, неплохой, но пустить пыль в глаза любит, и сегодня он отказывать себе в этом удовольствии не собирался.

Раз уж разговор зашёл о кандидатках, мне вспомнилось, что в одном из резюме среди прочих достоинств значился свободный английский. Звучало солидно, и для фирмы, которая сидит в пентхаусе, выглядело даже уместно. Вот только проверить это я не мог: мои познания в английском ограничивались школьной программой, да и от неё в голове мало что осталось.

— Борисыч, а ты английский знаешь? — поинтересовался я.

— А тебе зачем? — насторожился шеф.

— У одной кандидатки в резюме свободный английский. Проверить бы.

— Таранов, а зачем нам его проверять? У нас что, клиенты из Лондона приезжают?

— То есть, английский ты не знаешь? — уточнил я.

— Зато хорошо знаю матерный русский, — ответил шеф.

Намёк я понял, и больше на эту тему ничего говорить не стал. Да и не успел бы: в приёмной зазвонил дверной звонок. Маньков тут же выпрямился в кресле и поправил галстук, а я пошёл открывать — партнёрство партнёрством, а дверь у нас открывает младший по должности.