Народный юрист (СИ), стр. 21

Раздался восторженный возглас Светы за кадром. Параплан набрал высоту, ушёл от склона, и камера проводила его, уменьшающегося, скользящего над бирюзовой водой карьера, над рыжими песчаными обрывами. Купол заложил плавный вираж, и два крошечных силуэта под ним поплыли вдоль озера, пока не превратились в точку.

Я отмотал назад и посмотрел ещё раз. Потом ещё. В итоге отсмотрел три раза, пытаясь понять, как это вообще произошло. Понять не получалось. На видео был я. Без сомнений это был я — Илья Таранов, который колесо обозрения в парке всегда считал не развлечением, а орудием пытки. Но на этом видео я полетел с горы в пропасть на конструкции, не внушающей мне никакого доверия.

— Света, — произнёс я, не отрывая взгляда от экрана. — Это видео слепила нейросеть. Я не мог на такое согласиться.

— Могли! — возразила племянница. — Я тоже сначала боялась. А потом полетела. Это было невероятно! Знаете, когда земля уходит из-под ног, а потом ты вверху и видишь всё сразу: озёра, карьеры, лес на горизонте…

— Охренеть, — только и смог я произнести.

Добавить к сказанному мне было нечего, я вернул Свете телефон и уставился на остывающий плов, пытаясь уложить в голове то, что сейчас увидел. Получалось плохо. Очень плохо получалось. Единственное объяснение увиденному, которое я мог придумать, звучало так: я влюбился. Настолько, что ради этой женщины полетел на параплане. Потому что других причин, по которым человек с моей фобией высоты мог бы такое сотворить, я не видел.

Ещё можно было с натяжкой допустить вариант, что я был пьян, но вряд ли Кира допустила бы пьяного до полёта. Проспорить тоже не мог — не стал бы я на такое спорить ни за что. Правда, оставался ещё вариант, что поспорил я по пьяни, а выполнял условие спора уже трезвым, но это уже совсем было что-то маловероятное.

Так или иначе, факт оставался фактом: я летал. Над карьерами Романцевских гор с женщиной, которую сейчас не помнил и которая в больнице назвалась «никто».

Заканчивали есть мы молча. Затем Света принялась складывать посуду в посудомойку, а я поблагодарил её за ужин и пошёл к себе. В комнате завалился на кровать и уставился в потолок. Кира из головы не выходила.

После отсмотренного видео, несмотря на весь его ужас, всё стало значительно яснее. Однозначно между мной и Кирой что-то было. Не мог я просто так на параплане полететь. На такое я мог пойти только ради любимой женщины. Из этого выходил вполне логичный вывод: я был по уши влюблён в Киру.

И как же обидно, что я ничего не помнил. Ни одного разговора, ни одного вечера, ни того, как мы познакомились, ни того, как работали вместе, ни того, как были близки. Два с половиной месяца, в которые, похоже, я впервые за долгое время по-настоящему влюбился, просто не существовали для меня. Дичайше обидно.

Я понял, что должен ей позвонить. Достал телефон, нашёл в контактах «Кира». Почти нажал, но палец завис над иконкой вызова. Несколько секунд я думал, что ей скажу, ведь я даже не знал, на какой ноте мы расстались. Судя по её поведению в больнице, однозначно не на пике страсти.

Пялясь на телефон, я не мог подобрать нужных слов. Привет, я ничего не помню, но, кажется, я в тебя влюблён — своеобразное начало для разговора. Привет, давай встретимся, и ты мне расскажешь, что у нас было — тоже так себе вариант.

Но не позвонить было нельзя. Это видео сделало невозможным просто сидеть и ждать, пока память сама вернётся. Она ведь могла и не вернуться, а отношения, если они у нас с Кирой были, надо было восстанавливать поскорее. Некрасиво делать вид, что я её не знаю. Даже несмотря на то, что технически я её теперь действительно не знал.

Я нажал на вызов. Кира приняла звонок после четвёртого гудка.

— Привет, — сказал я.

— Здравствуй, Илья, — донеслось в ответ из динамика.

— Мы можем с тобой встретиться?

— Зачем?

— Я хочу поговорить.

— Так, для того и изобрели телефон, — ответила Кира ровным, безэмоциональным голосом. — Вот ты позвонил. Давай поговорим.

— Хотелось бы с глазу на глаз, — пояснил я.

— Зачем?

— Я не буду сейчас что-то городить и придумывать, — ответил я. — Скажу как есть и надеюсь, ты отнесёшься к этому с пониманием. Я вообще ничего не помню. Вот вообще! Не помню тебя, не помню, как мы познакомились, не помню, что у нас с тобой было. Но я чувствую, что что-то было. Помоги мне вспомнить. Пожалуйста!

На том конце повисла пауза. Секунда, вторая. Потом Кира ответила:

— Мы сотрудничали. Я эксперт.

— Я знаю, что мы сотрудничали, мне Света рассказала. И рассказала, как мы на параплане летали, но я чувствую, что этим у нас с тобой дело не ограничилось, — ответил я. — Ведь было же что-то ещё? Я чувствую это. Помоги мне вспомнить, что между нами было. Или просто расскажи, если вспомнить у меня не получится.

И снова повисла пауза. В этот раз она затянулась так долго, что я подумал, не прервалась ли связь. Но потом Кира спросила:

— Ты не помнишь вообще ничего?

— Вообще, — ответил я. — Между двадцать девятым мая и одиннадцатым августа просто дыра в памяти.

— Я думаю, что так даже лучше, — сказала Кира и… сбросила звонок.

Некоторое время я просто сидел с телефоном в руке и смотрел на экран, на надпись «Вызов завершён». И потихоньку охреневал — это слово подходило к моим ощущениям лучше всего.

— Вот и поговорили, — произнёс я в пустоту комнаты, положил телефон на тумбочку, откинулся на подушку и снова уставился в потолок.

Между нами определённо что-то было. И Кире было на это не наплевать. Человек, которому всё равно, ответил бы «ничего не было, ты ошибаешься» и спокойно завершил разговор. Но Кира не сказала «ничего не было», она сказала «так даже лучше». Лучше, что я не помню, лучше, что всё стёрлось. А это значит, было чему стираться. И судя по её голосу, по той горечи, с которой она произнесла эти слова, Кира и сама бы это «что-то» с радостью забыла.

Но что? Что я такого вытворил, что эта женщина не хочет со мной разговаривать? Обманул? Предал? Изменил? Или всего лишь не оправдал возложенных ожиданий? Ответа не было. Точнее, он был, но где-то там — в периоде с двадцать девятого мая по одиннадцатое августа. Где-то в этих выпавших месяцах остался полёт над карьерами, остались разговоры, встречи, совместно проведённые вечера, осталось всё то, что делает людей близкими.

А в наличии имелись лишь видеозапись полёта, ощущение потери и жгучее желание разобраться в ситуации и восстановить отношения. Хотя кто его знает, почему они дошли до состояния «так даже лучше». Может, и не стоит восстанавливать.

Но разбираться однозначно надо.

Глава 9

Такси остановилось у длинного забора из зелёного профлиста. За забором лаяли собаки — целый хор, разноголосый и громкий. На воротах висел белый щит с нарисованной собачьей мордой и надписью «Приют для животных 'Верный друг». Краска местами облупилась, но буквы читались.

— Спасибо, — сказал я водителю и покинул салон.

Калитка рядом с воротами была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл.

Первое, что бросилось в глаза, — чистота. Было не стерильно, не вылизано, но по-рабочему чисто: бетонные дорожки подметены, нигде не валяется мусор, не стоят лужи. Территория оказалась большой — гораздо больше, чем можно было ожидать по фотографиям из интернета. От калитки расходились дорожки из потрескавшихся бетонных плит.

Направо тянулись в два ряда вольеры для собак — металлические каркасы с сеткой-рабицей, в каждом стояла деревянная будка и миска из нержавейки. Вольеры были просторные, собакам хватало места и чтобы лечь, и чтобы побегать. Одни лаяли и прыгали у сетки, другие лежали в будках, высунув морды, третьи стояли молча и разглядывали меня.

Слева располагалось длинное одноэтажное здание из серого кирпича с закрытой дверью, а за ним ещё одно поменьше. В глубине виднелся хозяйственный навес: штабели мешков с кормом, поддоны, ящики. Рядом стояла старая грузовая «Газель» с открытым бортом, в кузове валялись доски.