Народный юрист (СИ), стр. 16

— Тоша?

— Спаниель её! Рыженький, с ушами до пола! Она же его всюду с собой таскает, даже сюда пару раз приводила. Такой лапочка, весь фонд его гладил.

Разговор про спаниеля растянулся на добрых пять минут: какой он ласковый, как любит печенье, как один раз описался от радости прямо на ковёр. Я поддакивал, стараясь говорить так, будто и сам прекрасно знаю этого пса.

— Пойдёмте, Илья, я вас чаем угощу, — сказала Полякова и повела меня в кабинет.

Кабинет оказался небольшим, но со вкусом обставленным: дорогая мебель из светлого дерева, живые цветы на подоконнике. Директор фонда сама включила чайник и, заметив мой взгляд, вздохнула и пояснила:

— Секретаря у нас нет. Каждую копейку экономим.

— У нас в конторе то же самое, — сказал я. — Тоже сейчас без секретаря сидим.

Полякова рассмеялась и принялась насыпать чай в небольшой заварочный чайник.

— Виолетта Марковна очень переживает, — сказал я, воспользовавшись паузой. — На днях она была у вас на банкете в «Панораме». Три сотни гостей, французское шампанское, живой квартет, ведущий — известный на весь город человек. Она прикинула, во сколько это обошлось, и цифра у неё вышла немаленькая. С тех Виолетту Марковну мучает мысль, что деньги, которые она переводит вашему фонду, уходят не на лечение животных, а вот на такие вечера.

— Что вы, банкет оплачивался отдельно! — Полякова всплеснула руками. — Это же средства спонсоров самого мероприятия, не общие пожертвования! Ни рубля из того, что переводит Виолетта Марковна, туда не попало!

— Хотелось бы верить, — сказал я. — Более того, я вам верю. А вот Виолетта Марковна — нет.

Полякова замолчала на секунду, и улыбка сползла с её лица.

— Она мне не верит? — переспросила директор фонда, и в голосе появилась обида. — Она же мне как родная стала за эти годы. А теперь думает, что я её обманываю?

— Она напугана, а не настроена против вас лично, — пояснил я. — Но напугана серьёзно.

— И что дальше? — спросила Полякова уже с откровенным вызовом.

— Что дальше? — переспросил я. — А дальше нам с вами надо как-то разобраться с этой непростой ситуацией. Если честно, Виолетта Марковна обещала мне хороший гонорар, если я разберусь во всём и успокою её. И мне бы очень хотелось не тянуть с этим делом и закрыть вопрос. Показать ей, что всё в порядке, чтобы она успокоилась. Поэтому давайте вместе подумаем, что ей показать.

Врать мне не особо хотелось, приятнее было бы поговорить с директором фонда по-человечески, без всей этой игры. Но уже с первых же секунд общения с Поляковой стало понятно: с ней так не получится, она просто захлопнется намертво и ничего мне не скажет. И то и вовсе сразу же выгонит. А вот перед ленивым юристом, который просто хочет закрыть дело, могла и расслабиться.

— А с чего это вдруг я должна вам помогать? — спросила Полякова.

— Не должны, — ответил я. — Но Виолетта Марковна переводит вам по два миллиона каждые полгода. Такими спонсорами обычно не разбрасываются. Если я не смогу её успокоить, она перестанет переводить вам деньги.

— Вы мне угрожаете?

— Не угрожаю, а объясняю ситуацию. Бабушке за шестьдесят, она увидела шампанское по две тысячи за бутылку и теперь боится, что деньги уходят не на животных. Мне, честно говоря, разбираться в деталях не хочется, мне бы дело побыстрее закрыть. Помогите мне, и я отчитаюсь ей, что всё в порядке.

Полякова посмотрела на меня внимательно и призадумалась.

— Хорошо, — произнесла она, немного смягчившись. — Что вам конкретно нужно?

— По отчётности, размещённой в открытом доступе, за год у вас прошло четырнадцать с половиной миллионов, — сказал я. — Покажите, куда они реально ушли. Какому приюту сколько, какой ветклинике сколько, за что платили. Тогда Виолетта Марковна увидит, что деньги действительно идут на животных, и успокоится.

Полякова ещё ненадолго призадумалась, а потом начала рассказывать. Говорила она много, но не по существу, а обо всём сразу. Сказала, что фонд сотрудничает с тремя приютами, с полутора десятками волонтёрских передержек и примерно с десятком ветклиник по городу и всей области; рассказала про закупки корма оптом, про то, что зимой расходы больше, летом меньше. Информации было много, конкретики — ни одной цифры.

Пока директор фонда говорила, я заметил на стене за её спиной большое, красочное благодарственное письмо с крупным текстом от приюта «Верный друг».

— Хорошо, — сказал я, когда она наконец остановилась. — Но можно хоть немного конкретных цифр? Вот, например, приют «Верный друг». Сколько вы им платите в месяц?

— Это я, к сожалению, не могу назвать, — ответила Полякова.

— Почему?

— Мы никогда не раскрываем суммы по конкретным получателям. Кому-то даём больше, кому-то меньше, зависит от нужды, от сезона. Если это станет известно, начнутся обиды между приютами, кто-то решит, что ему недодали. Мы принципиально не раскрываем такие цифры даже спонсорам.

— И даже мне? — спросил я. — Вы ведь понимаете, что от меня эта информация вашим получателям точно не уйдёт.

— Даже вам, — отрезала Полякова.

Отвечала она гладко, без единой запинки, и именно поэтому не убедила меня ни на грамм. Человек, которому нечего скрывать, обычно называет хотя бы одну цифру, хотя бы для того, чтобы просто отвязаться. Эта не назвала ни одной.

— Но что мне тогда делать? — задал я вполне логичный вопрос. — Что мне говорить Виолетте Марковне?

— Дайте мне неделю, — ответила Полякова. — Подготовлю сводный отчёт по категориям расходов. Без конкретных сумм по каждому получателю, но общую картину покажу.

— Договорились, — сказал я, поднимаясь. — Спасибо за понимание. Если Виолетта Марковна успокоится, для фонда это точно к лучшему.

Полякова проводила меня до дверей, и мы попрощались.

Я вышел из бизнес-центра на улицу и попытался подвести итоги встречи. Ясное дело, ждать неделю, а потом верить бумажке, которую директор центра для меня составит, было бы крайне глупо. Нужно проверить, что происходит на самом деле — например, доехать до приюта «Верный друг», раз уж от него у фонда благодарность на стене висит, и просто спросить напрямую: сколько денег они реально получают от «Тёплого дома». Не факт, конечно, что скажут, но начать стоило с этого.

Но в приют можно съездить и завтра — никуда он не денется. А сегодня хотелось бы закрыть вопрос с претензией к управляющей компании. И директора её стоило ловить, пока рабочий день не закончился. Решив, что визита в фонд для моего в некотором роде первого рабочего дня достаточно, я достал телефон и позвонил Манькову.

— Ну как, разговорил Полякову? — спросил шеф вместо приветствия.

— Типа того, — ответил я. — Как и ожидал, по существу она мне ничего не сказала, но я теперь хотя бы понимаю, с кем мы имеем дело. Дальше у меня по плану — объехать пару приютов, поговорить с ними напрямую о той помощи, которую они получают от «Тёплого дома». Если, конечно, получают.

— Действуй, — сказал Маньков. — Только не забывай, что клиент у нас не резиновый по терпению. Не затягивай.

— Постараюсь всё сделать быстро, — пообещал я. — Сегодня тогда уже в офис не вернусь, буду мотаться по этому делу.

— Давай, — ответил Маньков и сбросил звонок.

А я вызвал такси через приложение и поехал домой. Настроение было хорошим: с фондом теперь было понятно, с какой стороны заходить, а в портфеле лежала претензия по колясочной. План на остаток дня оставался простым: добраться до дома, зайти в управляющую компанию, найти директора, вручить бумагу и по возможности отвести директора к колясочной, чтобы тот увидел весь бардак своими глазами, если вдруг по какой-то причине, он это раньше не видел.

Однако всё, как это часто бывает, пошло не по плану. Шагая к своему подъезду, я ещё издалека заметил, что за стеклянными дверями творится что-то ненормальное. Подойдя ближе, рассмотрел получше: человек пятнадцать, а то и двадцать, толпились у лифтов, отчаянно размахивали руками и кричали друг на друга.