Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 8

По Краснодару конца двадцатого века поползёт слух о том, что раз в год, в день своей смерти, Марфа Турищева на короткое время покидает могилу. Масла в огонь суеверий подольют городские легенды, обратившие внимание на то, что на табличке выбита дата смерти — 19 марта 1912 года, но нет даты рождения.

Но сейчас, весной пятьдесят шестого, до этих суеверий никому нет дела. Марфа Турищева никому не интересна, её надгробие выглядит крепким и новым. Я помнил этот район города совсем другим.

В этой временной точке, на углу Северной и Красной, ещё не было привычного мемориального комплекса, не горел Вечный огонь. Вместо величественной площади Павших Героев я видел лишь невысокие домики, покосившиеся заборы да деревья.

После окончания печальной церемонии мы с Васькой пошли домой пешком.

— Слушай, Вась, — повернулся я к другу, шагавшему рядом в расстёгнутом пальто. — Я тут планы на лето прикидываю. В августе собираюсь рвануть в Москву, машину покупать. Может, со мной махнёшь? Столицу посмотришь, обкатаем ласточку по дороге назад.

У Васьки аж глаза округлились. Не говорил я ему об этой своей идее. Как-то к слову не пришлось. И, похоже, ошарашил его.

— За машиной в Москву? В августе? — переспросил он. — Хадыжа, ты с луны свалился? Да кто ж меня отпустит-то?

— А в чём проблема? Ты же на ЗИПе уже с прошлого июля пашешь, год аккурат стукнет. По закону отпуск положен.

— Положен-то положен, — Васька вздохнул и снова зашагал по тротуару, поддавая носком ботинка мелкий камешек. — Только ты не забывай, что я в заводской лаборатории единственный молодой химик-технолог на подхвате. У нас в ЦЗЛ график отпусков — это святое, людей не хватает. Всё лето лаборантки по очереди в отпуска рвутся, у них дети. Заведующий мне ясно дал понять: хорошо если в ноябре две недели выгрызу. К тому же у меня в КИППе в июне сессия вечерняя. Я из-за этих экзаменов и учебного отпуска на заводе и так всем костью в горле торчу — анализы лаков и гальваники на меня вечно сваливают, а я на лекции бегу. Если я ещё и в июле заявлением на обычный отпуск махать начну, меня парторг живьём съест. В лабе работа встанет, понимаешь?

— Да, дела, — протянул я, понимая, что против советских графиков в закрытых заводских лабораториях просто так не попрёшь. — Жаль, конечно. Ладно, не кисни, прорвёмся.

— А ты что, сам собрался? Назад гнать машину одному через полстраны — то ещё приключение, — вполне разумно заметил Васька.

— С Иваном поеду, — ответил ему.

— Ну, с Медведем — это дело, — одобрительно кивнул Татаринов. — Этот чёрт из любой передряги сухим выйдет.

Мы свернули на соседнюю улицу, и разговор плавно перетёк на тему полиэтилена и его применения. Потом поговорили о том, как хорошо, что рабочий день в субботу сделали шестичасовым. Я знал, что потом суббота станет полноценным выходным днём, но точной даты не помнил.

Письмо от Павла пришло уже в конце апреля и было оно на моё имя. Мама с бабушкой встревоженно посмотрели на конверт, но не стали вмешиваться. Дали вначале мне одному ознакомиться с содержимым.

Развернув сложенный лист из тетради в клеточку, я узнал почерк старшего брата. Павел писал карандашом — видать, чернила в их краях были дефицитом.

«Здравствуй, Валька.

Письмо твоё получил. Читал ночью, при керосинке, пока моя смена спала. Сказать, что мне обухом по голове прилетело — ничего не сказать. Сначала выть хотелось. Думал, брошу всё, на первый же проходящий состав прыгну, а там пускай под трибунал отдают, мне плевать было. Часа два меня трясло. Хотел Люське в глаза посмотреть.

А потом перечитал твои строчки ещё раз. Остыл немного. Ты всё правильно написал, брат. По-умному, хоть и младший. Приехать я бы всё равно не смог — нас отсюда комендатура без разрешения начальства на пушечный выстрел к станции не подпустит, тут режим. Да и дело мы делаем такое, Валя, что бросить его — значит, всю жизнь свою перечеркнуть. Строим объект государственной важности, большое начальство из Москвы к нам каждую неделю прилетает, сроки жмут. Если бы из-за бабьей глупости меня отсюда с позором погнали — я бы себе этого никогда не простил.

В общем, пошёл я сдаваться к нашему замполиту, майору Лосеву. Человек он суровый, но мужик понимающий. Выслушал меня, матерком кубанских девок помянул.

Он же мне и помог всё оформить, чтоб на расстоянии дело закрыть. По закону ведь как — суд меня вызвать должен, да ещё объявление в газете дать. А я отсюда никуда выехать не могу. Замполит сказал: пиши заявление, что иск признаёшь и на личной явке не настаиваешь ввиду службы в отдалённой местности. В штабе подпись мою заверили, бумагу зарегистрировали и отправили в Краснодар по служебным каналам. Дальше уже суд сам разберётся. Мне главное было своё согласие дать и объяснить, почему лично явиться не могу.

Так что передай Егору Лукичу — я отказную дал. Пусть Люська живёт как знает... Дочку только жалко, Мариночку... А у меня теперь одна семья осталась — служба. Работы столько, Валька, что спать некогда, и это меня спасает. Маме и бабушке здоровья. Обнимаю. Твой брат Павел».

На душе у меня отлегло. Самое страшное было позади — Пашка принял ситуацию. Его письменное согласие на развод с женой и объяснение причин неявки должны были избавить брата от необходимости тащиться через всю страну и лично участвовать в процессе. Конечно, полностью избежать публичности в те времена было невозможно, но главное — не допустить скандала и служебного разбирательства.

Конечно, мама и бабушка эту тему продолжали обсуждать чуть ли не каждый вечер. Люсе небось икалось постоянно.

Однако долго рефлексировать над семейными драмами мне не дали. Наступил май, и с ним новые студенческие проблемы. Оказалось, что первый курс в обязательном порядке должен отправиться в туристический поход. Желанием куда-то там идти я не горел, но пришлось.

Самое обидное было то, что мне не дали взять мой собственный рюкзак. Я с ним мотался по колхозам и горя не знал. Но Сидоркина вместе с физруком устроили разнос. Оказывается, для выполнения норматива «Турист СССР» положено «специальное лагерное снаряжение». Мой самодельный рюкзак обозвали «неуставным кустарничеством», велели сдать на склад и переложить вещи, а взамен выдали настоящее чудовище.

Мой мозг, помнящий лёгкие туристические рюкзаки из кордуры и невесомые спальники из микрофибры, пребывал в состоянии глубокого шока. Канонический советский «колобок» навевал грустные мысли. Никакого жёсткого каркаса, никаких поясных ремней. Хорошо, что долго комплексовать мне не позволил друг.

— Валентин, хватай брезент, грузи в кузов! — рявкнул над ухом зычный бас.

Медведь, оправдывая своё прозвище, легко подхватил огромный рулон брезентовой палатки и закинул его в кузов стоящего наготове грузовика. В отличие от меня, Михайлов чувствовал себя в своей тарелке: на нём были ладные армейские сапоги и выцветшая гимнастёрка.

— Товарищ Жериков! Почему рюкзак не увязан как следует? — раздался сзади строгий голос нашего курсового комсорга Анны Сидоркиной. Снова ей что-то не слава богу. Какая разница, как это убожество завязывать!

— Всё увязано, Аня, — ответил я, не оборачиваясь. — Котелок на месте, тушёнка уложена по уставу.

— Не «Аня», а товарищ Сидоркина, — поправила она. — И вообще, Жериков, сознательности в тебе ноль. Весь курс с энтузиазмом идёт выполнять норматив, а у тебя на лице написана мировая скорбь. Если не готов к трудностям, так и скажи.

— Мой облик готов к Собер-Башу как никогда, — буркнул я. Спорить с идейным комсоргом в пятьдесят шестом году было себе дороже.

— Анна, не пили парня, — вклинился ещё один девичий голос.

Из-за бортов грузовика показалась невысокая хрупкая девушка Ульяна Воронова. На лекциях она обычно сидела на первой парте, и я до этого дня почти не обращал на неё внимания.

— Привет, Валентин, — Ульяна приветливо улыбнулась мне и протянула какой-то свёрток. — У тебя случайно не осталось место в рюкзаке? А то девушкам выдали меньшего размера.