Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 7
Никакой ошибки не было. Грозненский химический завод наконец-то подбил баланс за первые три квартала промышленного использования моих гидрогелей. Постановление Совета Министров об авторских вознаграждениях работало медленно, но советская бухгалтерия ничего не забывала. Финансисты честно посчитали мою долю.
Перерасчёт авторского гонорара за внедрение изобретения в производство составил фантастическую сумму — двадцать восемь тысяч четыреста рублей! Те три тысячи двести, что я получил когда-то при выдаче авторских свидетельств, оказались лишь скромным авансом.
— Двадцать восемь тысяч. Чистыми, — пробормотал я и принялся прикидывать вслух: — По закону первые десять тысяч налогом не облагаются, а за остальную сумму заводской главбух подоходный уже сам вычел. Красота...
Правда, следом за радостью пришла мысль о том, что комсомольские взносы платить придётся. Почти шестьсот рублей псу под хвост. Вот уж наша комсорг обрадуется! А какой повод для сплетен появится — и думать страшно. Наши девушки, скорее всего, активируются. Жених я по всем показателям завидный.
Мама тоже так считала, уже прикидывая, чего мне нужно купить. И новый костюм в том перечне был одним из пунктов.
— Купим, мам, всё купим, — со смехом согласился я. — И костюм, и холодильник новый «ЗИС», чтоб продукты летом не портились. А ещё, мам, я в Москву летом поеду. За машиной.
— Валя, опять ты со своей машиной, — покачала она головой. — Ну зачем? Что люди на улице скажут?
— Пускай говорят что хотят, — ответил я. — Права у меня есть, деньги кровно заработанные. Не на сберкнижке же им лежать и пылиться?
Идея купить собственный автомобиль зрела во мне давно, но до этого дня не было главного — чистых, официально декларированных доходов. Теперь козыри были у меня на руках. Оставалась одна проблема: перегнать машину из Москвы в Краснодар за полторы тысячи километров по советским дорогам. Нормальный асфальт сейчас был роскошью, заправки встречались дай бог раз в несколько сотен километров, а на глухих лесных перегонах вполне можно было наткнуться на лихих людей из числа недавних амнистированных.
Но и на этот случай у меня уже имелся железный план. Я перевёл взгляд на Ивана Михайлова, который в этот момент как раз сидел за столом, с удовольствием попивая чай и довольно щурясь на весеннее солнце. Медведь ещё даже не догадывался, какие грандиозные виды я на него имею. И в самом деле, зачем мне трястись в такой опасный путь одному, когда под боком бывший десантник считай без дела болтается?
---------------------------------------------
*В 1936 году приИосифе Сталине аборты запретили постановлением ЦИК и СНК СССР. Процедура допускалась только по строгим медицинским показаниям. За нарушение закона грозила уголовная ответственность.
23 ноября 1955 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об отмене запрещения абортов». Государство признало, что запрет не поднял рождаемость, но спровоцировал колоссальный всплеск опасных подпольных абортов и женской смертности. В медицинских кругах и судебных органах начался настоящий переполох. Минздрав СССР экстренно разрабатывал инструкции для больниц, а суды и прокуратура начали пересматривать уголовные дела и прекращать преследование женщин и врачей, попавших под следствие за подпольные аборты.
Врачу-гинекологу, который тайно согласился бы помочь в больнице, грозило от 1 до 2 лет тюремного заключения. Подпольной акушерке или «бабке» без высшего медицинского образования грозило до 3 лет лишения свободы. Лицу, которое принуждало женщину к аборту, грозило до 2 лет тюрьмы.
Важная деталь -- 5 августа 1954 года, Президиум Верховного Совета СССР издал указ, который отменил уголовное наказание именно для самих женщин (до этого в первый раз женщине выносили публичное порицание. За второй раз штраф 300 рублей).
И ещё немного информации на эту тему. Во время войны Постановление о запрете абортов продолжало действовать. Бытовая неустроенность, нежелание рожать от случайной связи, отсутствие мужа, ведение активных боевых действий — законными основаниями прерывания беременностей не являлись. Женщинам-военнослужащим строго запрещалось делать аборт (если нет ранения, контузии и прочего).
Конечно же такие операции проводили. В полевых условиях, в блиндажах, землянках. Помощь оказывали знакомые военные врачи, фельдшеры или санинструкторы на свой страх и риск. Риск для медиков был колоссальным. В условиях военного времени за проведение незаконного аборта врача судил не гражданский суд, а Военный трибунал. Подобный поступок расценивался как подрыв боеспособности армии и умышленное нанесение вреда здоровью военнослужащего. Медик гарантированно отправлялся под арест, лишался звания, наград и переводился в штрафбат (или получал реальный срок в лагерях). Саму женщину ждало суровое партийное или комсомольское взыскание и позор перед сослуживцами.
Многие девушки, забеременев на передовой (как от законных мужей, так и в рамках так называемых «романов с ППЖ» — походно-полевыми жёнами), воспринимали это как единственный легальный способ вырваться из ада войны и спастись, ведь беременных на передовой держать запрещалось.
Глава 4
Накануне дня рождения Ленина городские власти затеяли грандиозную реконструкцию сквера Свердлова, и прах легендарных партизан — братьев Евгения и Геннадия Игнатовых — решено было перенести на Всесвятское кладбище. Траурный митинг назначили на воскресенье.
Студентов нашего КИППа собрали у главного корпуса к девяти утра. Почему именно наш институт был привлечён? Тут всё просто. До войны директором КИПП был Пётр Игнатов. Знаменитый командир партизанского отряда «Батя». Именно его погибших сыновей в этот день переносили на новое место упокоения.
Пока строились и собирались, народ ещё шумел и обсуждал разные дела, но стоило колонне двинуться в сторону сквера, как разговоры поутихли.
В сквере Свердлова на временной трибуне, обитой кумачом, стояло руководство края во главе с первым секретарём крайкома. Пётр Карпович Игнатов тоже был там. Одет он был в обычный гражданский костюм. Понял я, кто это, лишь по тому, что на его груди сверкала Звезда Героя Советского Союза.
Митинг начался типично для этого времени. Ораторы говорили о верности ленинским заветам, комсомольском долге и подвиге во имя коммунизма. Имя Сталина, понятное дело, не прозвучало.
Затем слово взял Пётр Карпович.
— Спасибо вам, люди добрые, что пришли проводить моих хлопцев, — произнёс Игнатов. — Тринадцать лет прошло, как выбили мы врага с родной Кубани. Многое построить успели, раны залечили. И вот пришло время потревожить прах моих сыновей, чтобы город рос и хорошел дальше. Евгений и Геннадий... они ведь не за гранитные памятники воевали. Учитесь, стройте заводы, изобретайте. Сделайте эту страну такой крепкой, чтобы ни одна сволочь больше никогда не посмела сунуться на нашу землю. Будьте достойны этой жизни. А Жене с Геней на новом месте спокойно лежать будет, раз дело их в надёжных руках.
Игнатов закончил речь и отступил назад, к военным. Гробы, накрыли алыми полотнищами, заиграл оркестр. Процессия медленно двинулась по улице Красной на север, в сторону Всесвятского кладбища.
Кстати, кладбище это расположено пока на окраине города. Через полвека оно окажется почти в самом центре. Несмотря на это, городские власти по какой-то причине закроют на него глаза, не будут выделять средств на реконструкцию и поддержание порядка. Благоустраивать и как-то следить будут лишь за незначительной частью — той, куда сейчас везут гробы с телами братьев Игнатовых.
На остальной территории кладбища будет полный разгром и запустение. Протоптанные тропинки сохранятся к могилам известных людей или к тем, с которыми связаны какие-то мистические истории. Как, например, к могиле «ведьмы» Марфы Турищевой.
Её памятник в виде античного алтаря, спроектированный сыном-инженером, переживёт и советскую власть, и вандалов. Будущие поколения станут уверять, будто на посмертной фотографии Марфы кто-то специально выколол глаза, чтобы избавиться от её «тяжёлого взгляда», а у подножия монумента по ночам будут оставлять странные подношения и записки с оккультными просьбами.