Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 44
Но единственной серьёзной проблемой обещал стать экзамен по политэкономии. Доцент, убеждённый марксист-ленинец, свято верил, что без его лекций ни один инженер-технолог не может работать по специальности. И требовал стопроцентной посещаемости своих занятий.
А у меня, на минуточку, было официальное свободное посещение, подписанное директором. Вместо лекций по политэкономии я проводил в мединституте испытания. И тратить драгоценные часы на разбор прибавочной стоимости мне было банально жаль. Ковалёву я как-то пожаловался на эту тему, и он мне ответил:
— Разберёмся, Валя, не суетись.
Судя по всему, Савелий Петрович просветил на эту тему декана.
Можете представить, на каком я был счету у Кудинова, если он лично пришёл в день экзамена и погнал меня в составе первой пятёрки в аудиторию.
Вопросы по билету мне достались плёвые — про особенности социалистического воспроизводства. Но стоило мне открыть рот, как доцент прервал меня на полуслове и начал сыпать вопросами по решениям последних пленумов, которых не было ни в одном учебнике.
И тут вмешался Пётр Иванович Кудинов. Скорее всего, доцент изначально не понял причину его появления и проводил экзамен в привычной ему манере, потому сильно удивился.
— Мне как декану очень интересно послушать, как отвечает на конкретный билет наш лучший студент, чьи научные разработки сейчас тестируются в медицинском институте на благо советского здравоохранения. Надеюсь, вы спрашиваете строго по программе и в рамках экзаменационного билета?
Доцент с недовольным выражением лица сообщил:
— Да... Конечно, Пётр Иванович. Исключительно по билету.
В итоге мне даже не пришлось напрягаться. Преподаватель выслушал мой ответ по билету, не посмел задать ни единого коварного вопроса сверху и вывел в зачётке «отлично».
И вот сессия наконец осталась позади, я официально переведён на пятый курс. Вернее, буду переведён после летней производственной практики. Насчёт места её проведения я даже не пытался гадать. Каждый год у меня случались сюрпризы, и этот не стал исключением.
Вот скажите, что у них за мода такая — обязательно на внедрение приглашать автора технологии? Ну, допустим, в Грозном моя помощь действительно не оказалась лишней, но гемостатическая губка настолько элементарна, что там трудно что-нибудь сделать не так при наличии всех необходимых компонентов. Кроме того, авторское свидетельство оформлено на троих — на меня, Ковалёва и Фролова. Но двух уважаемых профессоров беспокоить никто не стал. Зато на меня пришло солидное такое предписание.
Насчёт солидности я чистую правду говорю. Пакет был запечатан сургучной печатью и имел гриф «Секретно». Пришёл он прямиком из министерства. Меня настоятельно попросили отправиться в Москву, в закрытый «почтовый ящик», — в Институт биофизики Минздрава СССР. Военные медики вцепились в новую технологию мёртвой хваткой.
— Ну, полно тебе, Валя, не кисни, — Савелий Петрович, заметив мою постную физиономию, начал успокаивать. — В Краснодаре мы базу для полноценных опытов не потянем, а оборонка требует готовую партию к осени. В Москве оборудование серьёзное. Научные кадры — академики.
— Савелий Петрович, да что я там забыл среди академиков? — буркнул в ответ. — Я же просто студент. У них технологическая карта есть. Пусть варят.
— Вот они и будут варить, — заверил Ковалёв. — Заниматься внедрением и выпуском будут серьёзные люди, министерские чины. Ты им нужен просто для подстраховки, как автор идеи. Покрутишься там недели две, от силы три. Они тебе дневник практики подпишут — и свободен на все четыре стороны.
Две-три недели в закрытом НИИ — это, конечно, не два месяца на вредном производстве в Грозном. Но всё равно тошно.
Маме и бабушке я объявил, что отдыхать на море они будут до тех пор, пока я не вернусь из НИИ. А раз так, то выбирать жильё нужно вдумчиво и основательно. Лучше всё-таки остановиться в самом Геленджике, а в Голубую Бухту — присмотреть дачу по моему заданию — они спокойно съездят на такси.
К поездке мои дамы отнеслись со всей ответственностью. Были спешно куплены новые платья, лёгкие сарафаны и шляпы. Бабушка вознамерилась взять с собой часть домашней посуды, чтобы готовить исключительно самой. Я покладисто угукал на все их идеи относительно багажа, но вовремя предупредил о скромных размерах багажника «Победы». Всё-таки добрую половину места там занимали канистры с бензином и ящик с инструментами.
По пути в Геленджик мама с бабушкой всю дорогу восторженно озирались по сторонам. Глядя на них, я невольно испытывал смущение и лёгкий укол совести. Стыдно стало: ведь мог бы и раньше вывезти их покататься. Машин на дороге почти не было — лишь изредка навстречу попадались тяжело гружённые «ГАЗоны» со щебнем да редкие рейсовые автобусы.
Настоящее испытание началось ближе к побережью, когда дорога полезла круто вверх, закручиваясь в узкую нитку серпантина на Михайловском перевале. Вместо нормального шоссе под колёсами шуршал разбитый гравий, местами прихваченный свежим гудроном. «Победа» натужно ревела на второй передаче, штурмуя крутые повороты. С одной стороны нависала голая скала, с другой зиял ничем не огороженный обрыв.
На самой вершине нас встретил плотный туман. Видимость упала буквально до пяти метров. Бабушка испуганно перекрестилась на переднем сиденье, а мама тоже перестала восторженно ахать по поводу пейзажей. Мне же пришлось включить фары, высунуться из окна и буквально ползти вперёд, ориентируясь по едва различимой кромке дороги.
Но стоило нам перевалить через вершину и пойти на спуск, как туман мгновенно растаял, открыв потрясающий вид. Бабушка облегчённо выдохнула, а мама восторженно охнула.
Геленджик встретил нас ароматом пицундских сосен,** полуденным зноем и оглушительным стрекотом цикад. Отдыхающих-«дикарей» на улицах было немного, но местные жители с табличками «Сдаю угол» и «Есть комнаты» дежурили у обочин.
Я проигнорировал фанерные халупы на окраинах и повёл машину ближе к центру. В будущем я бывал в Геленджике частенько и смутно помнил рассказы о каких-то «старых дачах» в левой части города, прямо на мысу. Название самого мыса упорно не всплывало в памяти, пока я не притормозил и не спросил дорогу у местных. Те охотно махнули рукой в сторону Толстого мыса.
В том районе я почти сразу заприметил добротный кирпичный дом, на воротах которого висела записка: «Принимаю курортников». На мой стук во двор вышла хозяйка — приятная, улыбчивая женщина средних лет. Представилась она Валентиной, что тут же вызвало искреннее веселье у мамы и бабушки. Они сразу просветили хозяйку, что я её тёзка.
В качестве жилья Валентина Ивановна предложила времянку, состоящую из одной просторной комнаты со входом через увитую виноградом веранду, которая одновременно служила летней кухней.
Условия нас более чем устроили, и мы быстро договорились о цене. Двадцать пять рублей в сутки — так-то дороговато, но это за двоих и за отдельный домик. Бабушка, конечно, поворчала для порядка насчёт дороговизны, на что хозяйка полушутя обронила:
— Если цена не нравится, граждане отдыхающие, так покупайте всю времянку целиком!
Я и виду не подал, что всерьёз заинтересовался, лишь спросил как бы между прочим:
— Продать, говорите? А мы вот по дороге думали — может, в Голубой бухте дачу купить? Там, говорят, море чище...
Валентина Ивановна всплеснула руками и принялась меня стращать:
— Упаси тебя господь в ту бухту соваться! Какая она Голубая? Она ж всю жизнь Рыбачьей была! Ты что, сынок, не знаешь? Там же санаторий туберкулёзный, для чахоточных, ещё до революции построили! Сейчас по Геленджику вовсю шепоток ходит, что КГБ всю ту бухту скоро колючей проволокой обнесёт, сделает закрытой зоной. Все халупы местных под чистую сносить собираются, чтобы ещё какие-то секретные объекты строить. Люди оттуда бежать готовы, за бесценок всё скидывают, а ты — покупать!
Мама с бабушкой испуганно переглянулись. Моя память из будущего подсказывала, что никакой колючей проволоки там не будет, а берега Голубой бухты вскоре займут ведомственные базы отдыха и пионерские лагеря. Частный сектор и там действительно начнут сносить ради новых здравниц.