Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 43

Там наш визит вызвал эффект разорвавшейся бомбы. Поначалу медицинская профессура смотрела на двух «пищевиков» свысока, как на чудаков. Но стоило Савелию Петровичу на пальцах объяснить суть трёхмерной матрицы, которая должна сама полностью рассасываться в организме, как маститые хирурги разинули рты.

В виварии мединститута нам тут же выделили подопытных ушастых, ассистента и операционный стол. Первые же тесты на печени несчастного кролика показали: кровь останавливается за секунды, но сама губка в ране ведет себя нестабильно, да и риск инфекции оставался высоким. Вот тут-то и подключился местный светила с кафедры госпитальной хирургии. Фролов вцепился в наш образец, что, впрочем, не помешало раскритиковать его:

— Коллеги, задумка гениальная, но голый коллаген — это просто пища для бактерий! Чтобы ткань не загнивала прямо в ране, пока рассасывается, нам нужен мощный, но мягкий антисептик. Давайте введем в состав водный раствор фурацилина и борную кислоту. И добавьте хлорид кальция, чтобы тромбин активировать быстрее!

Идея медиков сработала идеально. Получившаяся модифицированная губка теперь не просто запечатывала сосуды, но и намертво прилипала к тканям, полностью исключая нагноение. Вся профессура мединститута бурлила, предвкушая статьи в «Хирургии» и Ленинскую премию.

Савелий Петрович, не откладывая дело в долгий ящик, заставил меня засесть за оформление документов в Комитет по делам изобретений и открытий при Совете Министров СССР. Снова мы подавали заявку на Авторское свидетельство. В графе «Авторы» значились трое. Первым, разумеется, шел Савелий Петрович Ковалёв от КИПП, вторым — тот самый Фролов завкафедрой госпитальной хирургии мединститута, подсказавший про фурацилин, ну а третьим скромно примостился я — студент Валентин Жериков.

------------------------

* «Рязанское чудо» — одна из самых масштабных экономических афер советских времён. Первый секретарь Рязанского обкома КПСС Алексей Ларионов в начале 1959 года публично пообещал утроить заготовки мяса в Рязанской области всего за один год. Вместо обычных 50 тысяч тонн область обязалась сдать 150 тысяч тонн. Чтобы выполнить нереальный план, по области пустили под нож практически всё поголовье скота: весь приплод за 1959 год, большую часть молочного стада и даже племенных быков-производителей. У колхозников под расписку принудительно отобрали (фактически конфисковали) домашний скот, выращенный в личных подсобных хозяйствах. Ларионов выделил огромные деньги из общественных фондов (которые предназначались для строительства школ, дорог и покупки комбайнов) и отправил закупщиков в соседние области и даже в Казахстан. Там они тайно скупали скот по рыночным ценам и сдавали его в Рязани под видом местного.

Формально область отчиталась о выполнении плана. Ларионов получил звезду Героя Социалистического Труда, а регион — орден Ленина. Однако уже в 1960 году производство мяса в области рухнуло до исторического минимума (сдавать было нечего, скот вырезали), начался голод, а колхозники массово отказывались работать.

Осенью 1960 года махинация раскрылась. По официальной версии, Алексей Ларионов скончался от сердечного приступа, однако по неофициальной и самой распространённой — застрелился, не дожидаясь суда и позора.

Глава 19

Снова приближалась летняя сессия. И если первые два курса вообще не вызывали у меня никаких проблем, то программа третьего и четвертого ясно показывала, что учусь я на совершенно не нужном мне направлении. Как ни крути, а выбрал я «Технологию жиров», где главным профильным предметом была «Технология жиродобывания и жиропереработки».

Каким бы перспективным студентом я ни считался, давать мне поблажки на кафедре никто не собирался. Чтобы получить допуск к экзаменам экстерном, мне пришлось отработать все лабораторные по технохимическому контролю жиров. Ковалёв при всём своём авторитете напрямую вмешаться не мог.

Главная засада заключалась в том, что в жировой химии пятидесятых годов многие анализы требовали от лаборанта и студента немалой доли внимательности и опыта. Где-то приходилось ориентироваться на едва заметное изменение окраски, где-то — оценивать запах или консистенцию образца. При этом в лабораторной практике использовались далеко не безобидные растворители и реактивы, в том числе бензол и хлороформ. Как и рядовые студенты, я вручную титровал щёлочью прогорклое масло, ловил кислотное число по едва заметному изменению цвета индикатора в колбе и высчитывал йодное число по методу Гюбля.

Честно говоря, я и сам удивился, когда все лабораторные работы мне зачли без существенных замечаний. Скорее всего, тут сыграл свою роль авторитет декана. Пётр Иванович прекрасно понимал, что мне эти жиры до одного места, зато мои другие, «непрофильные», разработки могут в будущем прогреметь на всю страну, поднимая тем самым престиж института. Так зачем же портить парню показатели и ставить лишние препоны?

Не скажу, что мне было очень трудно. Просто вся эта учеба отнимала уйму времени. К тому же то, что нам вбивали в головы по программе, в будущем мне вряд ли когда-нибудь пригодится.

К примеру, для выхода на сессию за четвертый курс я обязан был сдать проект цеха гидрогенизации растительных масел. Для тех, кто не в курсе, поясню, что это за хрень такая. Несколько листов ватмана, на которых требовалось по действующим тогда ГОСТам и правилам технического черчения изобразить ни много ни мало — натуральный водородный цех!

В 1957 году гидрогенизация растительных масел относилась к производствам, требовавшим особых мер. Водород — газ чрезвычайно пожаро- и взрывоопасный, а технологический процесс проходил при повышенных температурах и давлениях.* Никакой автоматики с электронными датчиками и системами безопасности, разумеется, не было: многое приходилось контролировать и регулировать вручную, с помощью запорной арматуры, приборов и механических приводов. Вот эти громоздкие системы вентиляции, трубопроводы, аппаратуру, рычаги ручного управления и требовалось изобразить студентам.

Ещё в середине марта меня вызвал к себе декан, Пётр Иванович Кудинов, и вручил тубус со словами:

— Вообще-то, Жериков, это неправильно, но раз уж у нас экспериментальный случай, то...

В общем, декан лично подогнал мне один из прошлых проектов какого-то выпускника, велев немного изменить компоновку и выдать его за свой собственный.

Васька, как узнал про такое читерство, чуть от радости не запрыгал. Ему самому до этой курсовой было ещё далеко, но почему бы не подготовить сани летом, если подвернулся готовый образец? Какой-то неправильный из Василия получился студент. Учится как ненормальный, знания просто глотает и совершенно не умеет бездельничать в периоды между сессиями.

В итоге я, не поднимая головы, перечертил проект за три дня. Но честно продержал тубус у себя целую неделю, ожидая, пока Васька аккуратно перенесёт себе все нужные данные и схемы.

Немного потрепала мне нервы «Экстракция и прессование». И не мне одному. Дело в том, что как раз в эти годы в промышленности шёл активный переход от старого прессового способа получения масла к более современному — экстракционному, с использованием органических растворителей. В результате преподаватели с одинаковым пристрастием требовали от нас знания как традиционного оборудования, так и новейших на тот момент технологических решений.

Ещё одной занозой была «Микробиология жиров и парфюмерно-косметических производств». Насколько я помнил из будущего, в последующие годы парфюмерию выделят в отдельное направление и под неё откроют целый факультет. Пока же всё это входило в программу технологов-жировиков. В принципе, изучать бактерии и плесень, которые портят масло, вызывают прогоркание или используются при созревании некоторых продуктов, было даже интересно.

И, конечно же, над нами дамокловым мечом висели «Политэкономия» и «Охрана труда». Последняя, кстати, была для будущих инженеров-технологов дисциплиной далеко не формальной: работа с горячими маслами, оборудованием под давлением, растворителями и другим промышленным оснащением требовала знания техники безопасности.