День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 36

Я медленно прохожу внутрь и открываю шкаф. Внутри — аккуратно развешенная атрибутика для взрослых игр.

А наш Верховенский-то шалун…

В душе ощущаю что-то типа презрения.

Медленно осматриваю комнату ещё раз. И только тогда я замечаю…

Блин, что это?

На кушетке, почти спрятанная между подушками, лежит белая свёрнутая ткань.

Я подхожу, осторожно разворачиваю.

Рубашка. Женская. Лёгкая, хлопковая, с тёмными подсыхающими пятнами крови.

Я узнаю ткань. Кира была в этой рубашке, когда уходила от меня.

Самой Киры в комнате нет.

— Кира! — громко зову девушку.

В ответ тишина.

— Кира! Ты здесь? — я кричу ещё раз.

Сжимаю ткань в кулаке. Замечаю, как пальцы пачкаются.

В голове крутится мысль: она могла быть здесь совсем недавно. Пока я наверху развлекался, тут происходило…

Даже не хочу думать о том, что с ней могло что-то произойти.

Ещё раз расправляю рубашку на кушетке, рассматриваю пятна.

Потом осматриваю пол, стены. Может, где-то остались следы?

Из ковролина так быстро кровь не вымоешь. Но ничего не нахожу.

Лишь замечаю маленькую каплю, размером с небольшую божью коровку, на зеркале. Она уже запеклась.

Смотрю на зеркало. Такое ощущение, что за ним кто-то стоит и наблюдает за мной.

— Верховенский, ты здесь?

Я стучу по зеркалу костяшками пальцев, оно гулко отзывается. Я никогда не сталкивался с фальш-зеркалами, чтобы определить по звуку, есть ли за ним пустое пространство.

— Сука! Чего ты от меня хочешь! К чему я ещё не готов? Если ты мужик, выйди и поговори со мной, как мужчина!

Я собираюсь разбить это зеркало. Пытаюсь вспомнить, есть ли в предыдущей комнате стулья.

Но, похоже, что кроме тяжёлых медных чаш там не было ничего подходящего.

Пока я думаю, мне кажется, что замечаю движение за спиной.

Резко разворачиваюсь, на мягком ковролине шаги не слышны.

Тело реагирует быстрее сознания, когда холодный металл входит мне под рёбра слева.

Острая, горячая боль, жжение, которое разливается волной.

Артур.

Он стоит в полуметре, глаза бешеные, лицо перекошено. В руке спица, уже проткнувшая меня насквозь.

Бью его локтем в лицо. Локтевой сустав врезается в скулу. Он шатается, но спицу не отпускает — наоборот, ещё глубже вдавливает. Боль пронзает всё тело. Колени подгибаются.

Я ещё пытаюсь драться. Провожу короткий удар коленом в бедро. Но спица уже сделала своё дело.

Силы уходят слишком быстро. Руки слабеют. Я чувствую, как тёплая кровь заливает живот и стекает за пояс джинсов.

Артур выдёргивает спицу и бьёт второй раз — уже чуть выше.

Я падаю на колени. Потом на бок. Щека касается ковролина.

Артур стоит надо мной, тяжело дыша.

— Вы её больше не получите… Слышишь? Не получите, — повторяет он шёпотом.

Я пытаюсь что-то сказать, но из лёгких вырывается только хрип.

Перед глазами всё плывёт. Бордовые стены, кожаная рама, окровавленная рубашка Киры на кушетке — всё смешивается.

Свет темнеет, и я отрубаюсь.

День шестьдесят первый.

— … Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз… Славься, Отечество наше свободное.

Я открываю глаза. Наверно, так досадно мне ещё не было ни разу за те два месяца, что я нахожусь здесь, в 26 июля 1987 года.

Меня расстраивает неприятное открытие.

Оказывается, петля изменилась настолько, что меня могут убить, даже если я ни с кем не занимался сексом и не лез на рожон.

Пора уже составлять коллекцию.

Я погибал от удара ножом, от укола шилом и спицей, от пули, когда Верховенский застрелил меня в туалетной комнате ресторана, от удара головой об острый угол на танцполе.

Много раз меня гасили в драках.

Пожалуй, самым неприятным были случаи, когда я умирал от раны, нанесённой холодным оружием. Что же вчера случилось с Кирой и со мной?

Артур сделал это из ревности или по указанию Верховенского? Стоял ли Верховенский за зеркалом?

Как он проник в этот вертеп? Надеюсь, что с Саней всё в порядке, и Артур его не заколол.

Место надо тщательно изучить, наверняка там есть ещё один выход.

Верховенский слишком осторожен для того, чтобы запирать себя в каменном мешке.

Я собираюсь сегодня получить ответы на все эти вопросы.

Единственный, от кого можно чего-то добиться, — это Костя.

Надо переговорить с ним так, чтобы застать его врасплох, сообщить, что я новый учитель, а потом проследить за его реакцией.

Наверняка он захочет свалить. Тогда я прослежу за ним.

Он наведёт меня на след Верховенского, пока петля не убрала его, как Анатолия или профессора Лебедева.

Принимаю паспорт и карту гостя у дежурной, вежливо прошу прощения. Я давно заметил, что если день начинается с разрешения конфликта, то он складывается удачнее для меня.

Вчерашний был исключением, но лишь по моей собственной глупости.

Подхожу к Арбату, со стороны МИДа, слышу знакомую кришнаитскую мелодию.

Мои вчерашние адепты всё в тех же оранжевых одеждах — длинных просторных облачениях.

Движутся лёгкой трусцой, почти танцуя на бегу, на лицах восторженные улыбки.

— Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…

Впереди колонны — тот высокий парень, который спрашивал, можно ли жениться на женщине с ребёнком.

Его лицо покрыто капельками пота, но он улыбается во весь рот.

Он бьёт в свой двусторонний барабан.

Сразу за ним — Маханда, которая Светлана, женщина с ребёнком, с бронзовыми тарелочками в руках.

Вот Слава, который по моей вине чуть не прирезал неверную жену, вот Саша. А вот и мой вчерашний убийца.

Смотреть на него тошно. Артур приближается ко мне и с улыбкой протягивает чашу для пожертвований.

— Нет денег.

Лицо кришнаита меняется. Улыбка мгновенно исчезает.

Он слегка наклоняет голову и внимательно смотрит мне в глаза.

Потом неожиданно загребает ладонью деньги из чаши и протягивает мне.

— Оставь себе.

Я уже вижу краем глаза, как Кира внимательно наблюдает за вербовкой со стороны.

Интересно, они всегда парой работают?

На этот раз Кира приходит на помощь быстрее.

— Берите-берите, Кришна благословляет нас на добрые дела.

— Не думаю, что они добрые. Где ваш главный, не подскажете? Мне нужно у него кое-что узнать.

Она прекрасно владеет собой, её задевают мои слова про недобрые дела, но улыбка не сходит с её лица.

— У нас в общине нет главных, мы все братья и сёстры.

— Я имею в виду вашего учителя. Такой голубоглазый хладнокровный красавчик.

Она разводит руками. Всё понятно. Сегодня я от неё ничего не добьюсь.

— А вообще он здесь на Арбате бывает? Есть вероятность, что он приедет?

— Вам нужно поговорить с Костей, он сейчас…

— Я знаю, как его найти.

И только после этих слов она теперь смотрит на меня без улыбки, оценивающим взглядом.

Мне даже кажется — холодным и расчётливым.

Артур слушает нашу беседу и добавляет:

— Может и придёт, но никто не знает его расписания. Учитель иногда приезжает по понедельникам. Если не встретите сегодня, то попробуйте завтра.

Они оба прекрасно знают, о ком идёт речь. Это уже что-то.

— Завтра — это день, который никогда не наступает. Ещё сегодня увидимся, Кира и Артур.

Они, конечно, немного прибалдевают от того, что я называю их по именам. Пока они стоят в растерянности, я уже шагаю к дому номер пятьдесят.

Иду к ашраму, где меня вчера этот ревнивец убил ударом ножа в сердце.

Костя подметает у входа на лестницу. Компания всё так же балагурит. Один из них докуривает сигарету и щелчком отправляет бычок точно туда, где Костя только что подмёл. Потом хитро улыбается, допивает пиво, подбрасывает вверх пустую бутылку. Бутылка описывает короткую дугу и со звоном разбивается об асфальт рядом с окурком.

— Э, апельсин, — лениво бросает парень. — Давай, собирай. Чтобы ни одного осколочка!