День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 33

Она замолкает, меняет ватку.

— У нас была практика в городской больнице. Я видела, как медсестры относятся к пациентам. Всё, что делалось, делалось для отчётности. А где вы научились так драться, учитель?

Я чуть улыбаюсь, хотя скула всё ещё саднит.

— Жизнь научила.

— Вы их раскидали за секунды. Наши так не смогли бы.

— А разве вашим кришнаитам позволено драться?

Кира на секунду задерживает взгляд на моей повязке, потом поднимает глаза. Голос у неё становится тише и серьёзнее:

— Нам не позволено причинять вред без необходимости. Насилие — это всегда узы кармы. Но… — она чуть кусает губу, подбирая слова, — защищать тех, кто не может защитить себя, — это уже не насилие. Это долг. Кришна сам был воином. Он не учил Арджуну бежать с поля боя. Он учил его сражаться, когда это праведно.

Она смотрит на меня почти виновато и добавляет совсем тихо:

— Я испугалась там, во дворе. Очень. Простите, учитель.

— Тебе не за что извиняться.

Она выбрасывает использованные материалы в мусорное ведро.

— Ну вот и всё, я закончила, — говорит девушка, собирая инструменты и материалы обратно в свою аптечку, — до свадьбы заживёт.

— Спасибо, это я должен тебя благодарить, Кира. Чаю хочешь? У меня есть прекрасное печенье и шоколад.

— Учитель, вы предлагаете мне шоколад? — Кира смотрит на меня и на мгновение задерживает взгляд. — Я не могу это есть. И чай я тоже не пью.

— Почему?

Она садится напротив, складывает руки на коленях, и я замечаю, как её взгляд становится мягче, словно она готовится объяснять то, что объясняла уже много раз.

— Это один из наших принципов — не принимать одурманивающие вещества. Шоколад, чай, кофе, какао — всё это под запретом. Потому что в них есть вещества, которые будоражат ум. Кофеин, теин, теобромин — они как наркотики, только слабее. Но они действуют на сознание, создают зависимость, пусть даже небольшую.

— И чем вам помешал чай?

— Мы ищем чистого сознания, учитель. Мы хотим чувствовать радость не от того, что какао-бобы стимулируют мозг, а от того, что мы связаны с Кришной. Духовное счастье не зависит от еды или питья. И если человек начинает искать счастье в чашке чая или плитке шоколада, он отдаляется от Кришны.

— Хорошо. Может, тогда свежевыжатый апельсиновый сок? Натуральный.

Кира чуть склоняет голову, словно взвешивая, и наконец соглашается:

— Апельсиновый… можно.

— Тогда сделай милость. Сними, пожалуйста, чехлы с мебели в гостиной. А я пока сок отожму.

Она послушно кивает и уходит.

Я достаю из холодильника свежие апельсины. Достаю соковыжималку.

Режу апельсины пополам, отжимаю.

Яркий, густой сок наполняет графин.

Беру два высоких стакана, ставлю всё на поднос и иду в гостиную.

И останавливаюсь на пороге. Чехлы с мебели сняты и аккуратно сложены на кресле.

Кира лежит на широком антикварном диване.

Совершенно обнажённая.

У меня отпадает челюсть.

Она лежит на боку, слегка прогнувшись в талии, одна рука под головой, другая расслабленно лежит вдоль тела. Ноги чуть согнуты.

Голубые глаза смотрят на меня с лёгкой, вопросительной полуулыбкой.

— Так. Прямо сейчас встаёшь, собираешь свою одежду и уходишь!

Глава 16

Власть и последствия

— Учитель, разве вы не намекнули, что хотите близости, когда попросили приготовить диван? — после паузы добавляет с улыбкой. — Разве я вам не нравлюсь?

— Я тебе сказал: собираешь шмотки и проваливаешь отсюда сейчас же!

Она понимает, что я не шучу.

— У тебя есть парень. Убирайся немедленно!

Кира густо краснеет, быстро прикрывает одной рукой грудь, второй — лобок, натягивает бельё, одежду и пулей вылетает в коридор. Слышу звук открывающейся двери и её извиняющийся голос:

— Простите, учитель, я не хотела вас расстраивать, мне так стыдно…

А потом дверь закрывается.

Я некоторое время всё ещё сержусь на неё. Не то чтобы я её не хотел — она красивая и очень даже привлекательная. А мне понадобилось использовать всю свою силу воли, чтобы не трахнуть её прямо на этом диване.

Я прекрасно понимаю, что сейчас не могу позволить себе влипнуть в новую историю. Близость с Мариной была ошибкой, близость с Наташей тоже — в какой-то мере. Каждый раз после секса с ними или со мной что-то происходило.

Вот и сегодня я собирался просто пожить, ни с кем не конфликтовать, а получилось примерно то же самое, что с Шатовым, только в тот раз я дрался у метро «Спортивная» с двумя безоружными, а сейчас на Арбате — с тремя, с арматурой в руках.

Я слышу, как за ней захлопывается дверь. Ставлю поднос с соком на стол, сажусь за рояль.

Открываю крышку, начинаю играть увертюру из второго концерта.

Пока получается плохо, с ошибками, но даю себе слово, что научусь. Мы с Аллой можем репетировать здесь каждый день.

Иду на кухню. Открываю холодильник и смотрю на всё это продуктовое «изобилие».

Беру палку колбасы и тут же возвращаю её на место, закрываю дверцу.

Осознаю, что кусок в горло не лезет, несмотря на то что проголодался, и у меня с утра маковой росинки во рту не было.

Понимаю, что повёл себя как трамвайный хам, что нагрубил Кире. Она тоже хороша, но я мог быть посдержаннее.

Слова «Убирайся отсюда!» гонгом отдают в голове, а сердце сжимается от досады и неловкости.

Надо догнать её.

Представляю своё возвращение в их офис. Что они обо мне подумают. Учитель то отказался от должности, то вернулся…

А не пофиг ли? Однозначно пофиг! Всё равно завтра они ничего не будут помнить.

Завтра они всё равно как рыбки гуппи всё забудут. А может, приколоться и стать на пару дней их учителем?

Может быть, петля времени даёт мне возможность таким образом расслабиться, а я отказываюсь?

Мне нравится эта идея: Кириллов — глава секты. В своих мыслях я возвращаюсь в ашрам.

Как я и предполагал, адепты встречают меня поклонами со сложенными перед грудью ладонями — принято во всех азиатских культах и религиях.

Я не очень понимаю, что я должен делать, но меня проводят обратно в тот самый зал, где выступал Костя. Люди перешёптываются, смотрят на меня украдкой.

Я слышу, как среди них, из уст в уста передаётся фраза: «Учитель вернулся, учитель вернулся». Я смотрю на них. Они понемногу собираются.

Глазами ищу Киру, но я её нигде не вижу.

Девчонка — что возьмёшь? Может быть, ушла куда-нибудь поплакать и пока ещё не дошла до офиса.

Я смотрю на них, они смотрят на меня. Надо же, дурацкая ситуация!

Меня так и подмывает рассмеяться. Я не в состоянии сдержать улыбку. Надо что-то говорить. Улыбаюсь, люди улыбаются в ответ.

— Итак, дорогие друзья. Я тут у вас человек новый, не знаю никаких порядков. Подсказывайте мне, что должен делать ваш учитель.

Я понимаю, что это дурацкая ситуация: вроде как я должен вас учить, а на деле выходит всё наоборот — вы учите меня.

Замечаю того самого Сашу-Сатья, который рассказывал про судьбу Кости. Я чуть заметно киваю ему.

— Учитель, позвольте подсказать вам. Обычно, когда мы собираемся на служение, учитель делает киртан.

Он широко улыбается, и я вижу, как его глаза загораются, будто ему оказана высочайшая честь.

— А что такое киртан?

Адепты удивлённо переглядываются — их учитель действительно ни хрена не знает?

У меня такое ощущение, что сейчас кто-то поднимется, укажет на меня пальцем и скажет: «А король-то голый!»

Но Саня, справившись с первоначальным волнением, продолжает меня поддерживать:

— Мы собираемся в зале, учитель, или, если его нет, то кто-то из старших учеников начинает петь — поёт целиком мантру «Харе Кришна», а мы все хором повторяем за вами. И так — снова и снова. Это не просто пение. Это как разговор с Кришной, только через звук.

Вижу прямо перед собой на стене текст мантры.

— Вот как? А есть перевод?

Парень рассказывает, что мантра переводится примерно так: «О Всепривлекающий, о Всерадующий Господь, о духовная энергия Господа! Прошу, позволь мне преданно служить Тебе».