День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 20
Он чуть приподнимает бровь, оценивая мой прикид и платёжеспособность.
Чтобы ускорить, метрдотель достаю из кармана ещё одну купюру. Он секунду смотрит на неё, потом на меня. Метрдотель явно охреневает, но собирает свою волю в кулак, чуть кивает — и делает едва заметный жест в сторону зала: проходи.
Киваю и прохожу вперёд.
Слышу, как толпа за спиной взрывается недовольным гулом, но метрдотель знает, как с ней справиться.
— Будете шуметь, больше ни одна живая душа сегодня не попадёт в ресторан! У нас банкет и полная посадка.
Толпа моментально затыкается. Вот это я понимаю — связи с общественностью.
Киваю. Спасибо не говорю — тут благодарности не нужны.
Вхожу в зал.
Кажется, что сегодня народу больше, чем обычно. Столики стоят плотнее, официанты скользят между ними, как рыбы в воде.
Ищу глазами тот единственный столик, который меня интересует больше всего на свете.
И нахожу.
Марина и Гришаня сидят за столиком у окна. С трудом подавляю волну ярости, поднимающуюся в груди. Сейчас мне нужно иметь трезвый ум.
Вот он, широкоплечий осанистый казак, в тёмном пиджаке, джинсах и остроносых ковбойских ботинках.
Марина сидит напротив — в красном платье в горошек, красных туфельках и с красной сумочкой, висящей на спинке стула.
Не могу не признать, что сегодня она хороша, как никогда.
Но Наташи нигде не видно.
Смотрю в сторону бара. Бармен замечает меня. Делает короткий указующий жест в сторону Гришани, мол, да-да, это он.
С трудом подавляю волну ярости, поднимающуюся в груди. Сейчас мне нужно иметь трезвый ум.
Достаю из кармана серёжку, сжимаю её на секунду. Потом делаю глубокий вдох и решительно, без колебаний направляюсь прямо к их столику.
Казачок замечает меня.
Его взгляд, скользящий по залу, вдруг замирает на мне.
В этом взгляде нет удивления.
Скорее всего, он ждал меня.
Гришаня разглядывает мои руки, пытается разобраться, что у меня в руках.
Я тоже сканирую его одежду, пока приближаюсь к их столику, прикидываю, есть ли у него с собой нож.
Когда до стола остаётся метров пять, вдруг чувствую, что кто-то ловит меня за локоть. Чья-то рука сдавливает мне руку на сгибе, словно тиски.
— Кириллов, если ты ищешь Наташу, то лучше спрашивать меня… — слышу незнакомый уверенный мужской голос.
Я резко оборачиваюсь и вижу его.
Верховенский.
Красный шарф, строгий костюм, спокойный взгляд, высокомерная усмешка.
Глава 10
«Алло, мы ищем таланты»
В прошлые разы у меня не было возможности разглядеть Верховенского как следует.
Когда он разговаривал с Шатовым на Арбате или выезжал из гостиницы, то был слишком далеко, а когда я видел его в ресторане, то был слишком пьян.
Сейчас же я смотрю на его тёмные волосы, чёрные, как мазут. Такие, будто в них всю жизнь копилась какая-то злая энергия. Густые, идеально зачёсанные вбок.
Волосинка к волосинке, ни одного торчащего волоса.
Глаза же его, странные, без тепла, были такого насыщенного, невозможно-голубого, кобальтового цвета — не глаза даже. А осколки цветного стекла, в которые лучше не смотреть подолгу: можно порезаться.
Идеально пошитый и сидящий костюм, наверно, если бы сатана решил заказать себе у лучшего портного подобный, то он сидел бы на дьяволе хуже.
Лицо Верховенского, да и весь он, гладкий, выутюженный. Он относится к такому типу, от которого у нормальных мужиков сводит челюсть.
Всё в нём чересчур идеальное — слишком ровные черты, слишком бледная, почти прозрачная кожа, он больше похож на неживой манекен в витрине дорогого магазина.
И эта его аристократическая бледность действует на женщин как гипноз: они замирают, приоткрыв рот.
Я вижу, что за нами наблюдает половина ресторана, в том числе и Марина. Женщины будто ослеплены его харизмой, в которой нет ни капли света.
Харизма Верховенского — это не тёмная сторона души Гриши, притягивающая бабочек-однодневок, сгорающих в его криминальных забавах.
Харизма Верховенского — притяжение чёрной дыры, способной поглотить весь мир целиком.
Глядя на него, я понимаю, что нахожусь лицом к лицу со смазливой тварью, которую до тошноты не любят мужики. Но любят — невероятно, до головокружения — женщины.
Нарциссическая уверенность Верховенского в собственной неотразимости заставляет вибрировать их глупые вагины.
Женское подсознание считывает в его образе «стабильность», «защиту» и «хорошие гены».
Сам же Верховенский, конечно, никакой защиты не давал. И этот образ пьянит до тех пор, пока не становится ясно, что она была просто использована.
Женщины не видят этого, ни одна из них никогда не станет ничем больше, чем предметом, игрушкой на время.
Но женщины не способны это осознать.
Надо отдать должное: он изумительно спокоен. В нём чувствуется звериный интеллект, помноженный на нарциссизм.
Верховенский — метанарцисс, он не просто любит себя, а себя в процессе управления реальностью.
От него исходит колоссальная сила и энергия, но эту энергию страшно назвать животворящей, созидательной.
Это сила отрицания и разрушения, сила, собранная в кулак для того, чтобы ломать людей, уничтожать их ради забавы.
И самое мерзкое во всём этом то, что я осознаю, что он действительно красив, умён и опасен.
Но меня это не останавливает. Весь мой анализ его внешности не занял и полсекунды. В следующее мгновение после того, как он схватил меня за локоть, я бью его ладонью в грудь, освобождаюсь от захвата и спрашиваю:
— Где она?
Он смотрит на меня пару мгновений, не меняя надменного выражения лица:
— Неужели она тебе так дорога? Я думал, ты просто решил с ней побаловаться, залечить душевные ранки после того, как понял, что ты для Марины пустое место.
— Я задал тебе вопрос! Где она?
Моя агрессия никак не действует на него. Скорее даже забавляет.
Он стоит спокойно в прежней позе с презрительной ухмылкой. Люди в ресторане начинают оглядываться на нас, показывать пальцем.
Но Верховенский разворачивается и кидает мне через плечо:
— Не здесь.
Я оглядываюсь и вижу, что все присутствующие замерли. Стоят даже официанты, которые сновали туда-сюда с подносами.
Верховенский идёт в сторону просторной уборной, перед дверью пропускает меня вперёд. Я прохожу вперед. За спиной раздаётся звук досылаемого в затвор патрона, останавливаюсь и разворачиваюсь.
Верховенский стоит метрах в двух со стволом, направленным мне в голову.
— Не смей больше никогда разговаривать со мной в таком тоне, щенок!
— Где она⁈ Ублюдок!
Меня накрывает гневом, он будто выключает мне разум, я готов броситься на Верховенского.
— Ты ещё не готов… — говорит он.
Я слышу собственное дыхание, дальше — оглушительный выстрел.
Время будто останавливается, чувствую, как пуля входит.
Сначала боль, потом жар, разливающийся от головы по всему телу.
Сознание темнеет, и мир вокруг исчезает.
День тридцать девятый (или сороковой — я сбился со счёта).
Гимн Советского Союза снова звучит с утра:
— … сплотила Великая Русь! Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз…
Сначала он меня удивлял, потом раздражал, потом заинтересовал, и я выучил его наизусть.
Потом он стал мне безразличен. Несколько дней я просыпался в ужаснейшем настроении после всего, что произошло.
Дежурная приносит паспорт. Я не встаю, мне совершенно не охота.
— Молодой человек, вот ваш паспорт и карта гостя.
Дальше, как и на протяжении предыдущих тридцати восьми дней, она рассказывает, что моё поведение достойно порицания. Я ничего не отвечаю, меня не трогают её упрёки.
Она видит, что я не сплю, интересуется самочувствием, предлагает вызвать скорую помощь, но я отказываюсь, как обычно.