День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 17
Меня теоретически можно выхватить из воздуха, но полёты гражданской и любой другой авиации после приземления самолёта, пилотируемого Матиасом Рустом на Красной площади, строжайше запрещены.
Но даже если найдут и арестуют, то завтра утром я всё равно проснусь в 26 июля 1987 года.
К тому же мне было бы любопытно оказаться в тюрьме КГБ. Поэтому ареста я не боюсь.
Единственное, что меня беспокоит, так это то, что на этих номерах я далеко не уеду.
Остановят на первом же посту, и я не смогу выполнить обещание и покататься с Наташей по вечерней Москве.
Решение приходит само. Бросаюсь в ближайшую подворотню. Осматриваюсь в пустом дворе. Там, у стены, стоит старая «Волга ГАЗ 21» со спущенными колёсами.
Я быстро снимаю с неё обычные гражданские номера. Открутить пальцами болты не составляет труда.
Возвращаюсь в Денежный переулок. Оглядываюсь по сторонам — никого, кто напоминал бы сотрудника КГБ или водителя.
Немного жду. Открываю дверь «Пантеры», бросаю номера на заднее сиденье.
Ещё немного жду, боюсь того, что сейчас выскочит кто-нибудь, крикнет что-то типа: «Стоять!»
Схватит за рукав, заломит руку, наденет наручники.
Но ничего не происходит. Тишина.
Только где-то вдалеке гудит Садовое кольцо, по которому идёт поток машин.
Сажусь за руль. Завожу машину. Мотор отзывается низким, сытым рыком — будто зверь, которого наконец выпустили на волю.
На панели приборов загорается индикация автоматической коробки передач.
Машина замаскирована под гражданскую. Здесь даже есть фальшивая педаль сцепления, которая сдвинута с тормозом.
Выезжаю на Садовое, проезжаю пару километров. Со скоростью потока, чтобы не привлекать внимание.
Ищу место, где можно перекинуть номерные знаки. Вскоре нахожу арку в жилом доме.
Включаю поворотник, перестраиваюсь в крайний ряд ближе к тротуару, сворачиваю в арку, заезжаю в небольшой двор.
Паркуюсь. Машин во дворе почти нет.
И там, уже в тени большого тополя, открываю капот и багажник.
Делаю вид, что вожусь с мотором. Окончательно убеждаюсь, что я угнал знаменитую «догонялку».
Под капотом у «Пантеры» — V-образный восьмицилиндровый движок ЗМЗ, пять с половиной литров.
Трёхступенчатый автомат от «Чайки», гидроусилитель, усиленная подвеска.
Заслонив обзор открытым капотом, меняю номера на те, которые свинтил со старой «Волги», стоящей на приколе.
Пока я вожусь с новыми госномерами, меня охватывает ощущение, что за мной наблюдают.
Резко оборачиваюсь — и вижу: в окне второго этажа колыхнулась занавеска, мне кажется, что я видел, как в глубь комнаты отпрянул белобрысый мальчишка лет пяти.
Успокаиваю себя тем, что, во-первых, номеров ему оттуда не видно, «Пантера» стоит к его окну левым бортом, а во-вторых, он скорее всего ещё не знает цифр.
Заглядываю в открытый багажник. Там, на месте заднего колеса, лежит канализационный люк. Их устанавливают в машину как дополнительный баланс, для повышения устойчивости и управляемости на высоких скоростях.
Это хорошая новость для меня. В машине нет никаких следов установленной спецсвязи. Наверно, у водилы была штатная переносная рация.
Я хочу выбросить старые номера в канализационный колодец тут во дворе, но в последний момент смотрю на окно с мальчишкой.
Он вполне может наблюдать за мной из глубины комнаты, решаю спрятать их в машине — под резиновым ковриком, чтобы избавиться от них при следующей остановке.
Сажусь за руль, шарю в поисках документов на машину, но ничего не нахожу.
Бардачок абсолютно пустой, и за солнцезащитными козырьками тоже ничего нет.
Ещё раз бросаю взгляд на окно, не замечаю ничего подозрительного, потом…
Выезжаю со двора обратно через арку на Садовое.
«Пантера» идёт ровно, мощно, послушно, будто всю свою жизнь ждала, когда я её угоню.
Глажу руль и чувствую, как адреналин бьёт в кровь.
Тревога смешивается с каким-то странным, почти детским восторгом: я сделал это.
У меня есть машина. Теперь я смогу прокатить Наташу. Пусть это не «Мерседес-Бенц» Высоцкого, но это зверь, который ничем не хуже, а может, даже и лучше.
На одном из перекрёстков стоит регулировщик в белых перчатках, спокойно машет жезлом, будто дирижирует ритмом автомобильного потока.
Проезжаю мимо него, и он не обращает на меня никакого внимания.
Потом вывожу «Пантеру» с Садового на Проспект Мира и еду к Рижскому рынку за цветами.
Мне нравится движение в Москве. Не могу сказать, что машин мало, но до эпохи бесконечных пробок ещё далеко.
Пока это свободные и широкие улицы, которым незнакомы вечные ремонты и расширения.
Подъезжаю к рынку.
Я ещё не вышел из машины, а уже вижу, как суетится азербайджанец у своего цветочного лотка.
Он бросает в мою сторону украдчивые взгляды, а когда я выхожу из машины и подхожу к нему, то вдруг замечаю, что мелко трясутся штанины на коленках.
Он поглядывает то на меня, то на чёрную «Волгу», из которой я вышел.
Я не сразу понимаю, в чём дело.
Когда он понимает, что я направляюсь именно к нему, он суетливо предлагает цветы, используя через слово обращение «уважаемый».
— Уважаемый, розы? Для вас специально, уважаемый! Самые свежие, уважаемый, только с утра срезаны, клянусь, уважаемый!
Он говорит быстро, глотая окончания, и всё время косится на машину.
И тут я понимаю, что для него чёрная «Волга» — не просто автомобиль, а знак, рок, судьба.
Нечто такое, перед чем он готов упасть ниц.
Я для него сейчас высшее олицетворение власти — КГБ.
Он реально меня боится. Он отводит глаза, вся его деловитость будто растворилась. И с ним лучше не спорить, а вообще ещё лучше и вовсе не попадаться на глаза.
Мне даже его немного жаль.
Я делаю шаг ближе, и он невольно пятится, чуть не опрокидывая ведро с гвоздиками.
— Спокойно, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без нажима. — Мне просто нужно розы. Много. Самые красивые. Для девушки.
Он кивает так энергично, что кажется, будто голова сейчас оторвётся.
— Да-да, пойдём со мной, уважаемый!
Через пять минут мы на знакомом оптовом цветочном складе.
— Вот эти! Смотри, уважаемый! — он распахивает холодильник, который раньше всегда был на замке, и он ещё ни разу не предлагал мне из него цветов.
— Вот, уважаемый, бутон плотный, не раскрылся ещё, значит, долго стоять будет!
Показываю на красные розы.
— Вот эти…
— Вот эти самые лучшие, уважаемый, сколько надо?
— Сто одну розу.
Он отбирает охапки, каждый раз показывая мне и ожидая одобрения.
— Сколько с меня?
— Пятьдесят рублей, нет, сорок, для вас сорок, уважаемый, только бы вы были довольны…
Я усмехаюсь про себя: ни хрена себе аттракцион невиданной щедрости, он отдал цветы по пятьдесят копеек.
Наверно, себе в убыток.
Когда я достаю пачку денег, чтобы рассчитаться с ним, на его лице появляется облегчение и уважение одновременно.
— Вы из КГБ, да, уважаемый?
Ничего не отвечаю, а просто протягиваю ему пятьдесят рублей.
Он хватает деньги так, будто они могут исчезнуть, если не схватить их сейчас, и тут же прячет в карман, будто боится, что я передумаю и заберу.
Видимо, он боялся, что я не буду платить и потребую цветы бесплатно.
— Сдачи не надо.
— А упаковка нужна? Для вас бесплатно, уважаемый.
Через полчаса я сажусь в салон с огромным и красивым букетом цветов, заботливо поставленным в ведро с водой.
Ведро аккуратно размещено между передним пассажирским и задними сиденьями.
— Пожалуйста, уважаемый, заезжайте в любое время, спросите Тофика. Это я. Всегда для вас сделаю розы, гвоздики, любые цветы. Свадьбы, похороны, банкет-манкет! В любое время! — бормочет он, и я вижу, как у него всё ещё подрагивают пальцы.
Выезжаю с рынка, и в зеркало заднего вида вижу, как продавец ещё долго стоит у своего лотка, смотрит мне вслед, нервно сжимая полы своего пиджака.