День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 12

В этот момент я замечаю движение справа. Это второй пытается перекрыть мне дорогу, чтобы затолкать в подворотню.

Он тоже с шилом, подходит сбоку.

Эти двое постоянно оглядываются по сторонам — встревоженно ищут глазами свидетелей происходящего.

Против меня — два шила. Они рассчитывают, что я растеряюсь, что не успею развернуться полностью.

Думают, что меня зажали.

Тот, что с оспинами на лице, надвигается, на отходе бью его в висок слева боковым. И тут же делаю шаг назад, пытаюсь увеличить дистанцию.

Это служит спусковым крючком, его приятель замахивается и бьёт шилом, я ухожу в сторону, но второй уже рядом, тут как тут.

Они работают в паре без суеты, хорошо чувствуют друг друга.

Его шило скользит по моему плечу, чувствую, как остриё касается кожи, но не входит глубоко.

Теперь выпад делает первый. Перехватываю его руку, выкручиваю — шило падает на асфальт. Но второй уже заходит со спины.

Я чувствую, как его кулак с шилом входит в моё бедро — не глубоко, но больно.

Припадаю на одно колено. Сука, знает куда бить.

Атакующий наваливается сверху. Я хватаю его за горло, пытаюсь сбить дыхание ударом в солнышко снизу, но мой удар получается слабым, противник тяжёлый.

Другой уже поднял оружие и заносит руку над моей головой.

Я понимаю: против одного я бы отработал. Серёга меня неплохо выдрессировал. Но против двоих на такой короткой дистанции я мало что могу сделать, от мысли бежать отказываюсь — с раненным бедром и почкой далеко не убегу.

Делаю титаническое усилие, на своей реву как медведь, встаю. Прикрываюсь рукой, шило больно ранит раскрытую ладонь, но успеваю заехать ему ногой в колено.

Он ойкает, валится на подвернутую ногу. Я разворачиваюсь ко второму, но тут же получаю удар в грудь, прямо в сердце.

Чувствую, как адреналин пульсирует в жилах, а тёплая кровь расползается по рубашке. Кровь отливает от головы, мне кажется, что сейчас моё лицо мертвецки бледное.

Оседаю с осознанием, что умирать от удара шилом в сердце ничуть не лучше, чем от множественных ударов ножом в живот.

Первый уже с трудом поднимается. Я бью его ногой по руке, шило вылетает. Иду на него, хватаю за…

День двадцать четвёртый.

Гимн будит меня как обычно. Наверно, так же просыпаются по утрам миллионы советских людей.

Дежурная приносит паспорт и карту гостя, делает обычный выговор, который я молча выслушиваю.

Признаться, я немного напуган вчерашними изменениями. Мне очень понравилась пивнушка с автоматами и её завсегдатаями, но совершенно не понравились уголовники с шильями в руках.

Так же меня беспокоит отсутствие Анатолия. Чтобы не напортачить ещё больше, я просто до обеда валяюсь в номере и никуда не выхожу.

Единственный, кто может помочь мне понять, как дальше быть, — это профессор Лебедев.

К счастью, я в нужное время встречаю его у метро, и он принимает мою помощь.

В тот раз я не гружу ему мозг рассказом о безумном товарище, а просто признаюсь как есть у него на кухне за чаем.

— Игорь Владимирович, я понимаю, что мои слова могут показаться вам очень странными, и вы, скорее всего, сочтёте меня сумасшедшим, но я вас вижу не в первый раз и помогаю донести сумки до дома тоже.

Он спокойно выдерживает мой взволнованный взгляд.

— Простите, что не сказал сразу, но вы меня не помните, потому что для вас это новый день, а я его проживаю уже в двадцать четвёртый раз. Я попал в петлю времени и пока не очень понимаю, что мне делать дальше.

— Вот как?

— Я вам сейчас всё объясню. Не возражаете?

Заново описываю Лебедеву мою ситуацию и пересказываю ему его же тезисы из нашего прошлого разговора.

Понятно, что всё сказанное мной для него звучит как фантастика, но нужно отдать ему должное: он внимательно слушает и не перебивает.

Закрепляю я свой рассказ знаниями о его карьере, перечисляя даты и события на фотографиях в его квартире.

Он должен понимать, что если я у него впервые, то многих деталей об его работе на электронном ускорителе в Ереванском институте физики я просто не могу знать.

Это должно посеять в нём сомнения. Моя цель — убедить его в том, что я, может, и не вру, не притворяюсь, не несу бред сумасшедшего.

Мой рассказ занимает примерно четверть часа.

Всё это он слушает с улыбкой, и когда я заканчиваю, отвечает:

— Это очень забавно, молодой человек. Должен заметить, что вы прекрасно подготовились. Я почти поверил. Похвально. Конечно же, я не верю ни единому вашему слову про то, что вы попали в петлю времени.

— Кто же я по-вашему, Игорь Владимирович?

Он опускает очки и смотрит поверх них:

— Полагаю, что вы студент, который проиграл какой-то спор или пари и сейчас просто меня разыгрываете. Так ведь?

Я понимаю, что не смогу его переубедить, и решаю не тратить силы на пустые слова. Лебедев ждёт моего ответа, но я качаю головой:

— Нет, Игорь Владимирович. Это не пари. Но вы всё равно не поверите. Спасибо за чай. Мне пора.

Я встаю, чувствуя, что теряю время. Я иду к выходу, слыша его голос:

— Молодой человек… Вы хотя бы знаете, что в нашей физике нет и не было точной модели замкнутой временной петли.

— Да, знаю. Вы мне это рассказывали в нашу прошлую встречу. А ещё то, как вас пропесочили за недостаточное освещение роли компартии в квантовой физике.

Выражение его лица меняется.

— Подождите. Возможно, вы нашли оригинальный способ поддержать меня морально, что-то вроде тимуровцев от науки. У вас это получилось, не знаю, чем могу вам помочь, но если мои знания могут быть вам полезны, я к вашим услугам. Спрашивайте!

Это то, что мне нужно.

— Спасибо, Игорь Владимирович. Вы согласны с теми доводами, которые я вам привёл, описывая мою петлю времени?

— В целом я согласен с упрощённой трактовкой подобного явления, существующего в нашем мире только в виде гипотезы.

Ага, уже хорошо, что он не послал меня на хрен.

— Мы можем предположить, что я — человек из этой самой гипотезы? Даже если я кажусь вам душевнобольным, вы можете со мной говорить как учёный, считающий, что есть мизерная вероятность, что я говорю вам правду?

Он поднимает брови. Вздыхает. Вот оно, сомнение! Смотрит на меня и качает головой:

— Допустим, что вы действительно попали в петлю времени, молодой человек. Что дальше?

— Скажите, Игорь Владимирович… — начинаю я, осторожно интересуясь своей гипотезой, — а может ли… ну, что-то не совсем материальное из прошлого цикла влиять на следующий?

— Говорите предметнее, молодой человек, мне не совсем понятно. Что значит «не совсем материальное»?

Я озвучиваю свою догадку и обозначаю причину, по которой моё положение в 26 июля крайне усложнилось.

— Всё испортила информация, сохранённая на пока ещё не проявленном негативе. Ну, информация на плёнке в фотоателье. Может ли она… менять новую реальность в петле времени в следующем цикле?

Лебедев замирает с чашкой в руке.

— Любопытно, крайне любопытно. — Непроявленный негатив… — повторяет он тихо, что-то обдумывая. — Продолжайте, расскажите поподробнее, что вы имеете в виду?

— Позавчера… В позапрошлом цикле я задался вопросом: если мне удастся перейти в 27 июля, то как я узнаю, из какого именно 26-го я попал туда? И решил каждый день делать фото с описанием существенных событий дня.

Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Да. Я думал, что если не проявлять, если никто не увидит — это безопасно. Что это просто плёнка. Но потом новый день в новом цикле начал меняться. Исчезли одни люди, появились другие, которые желали меня убить. И мне кажется… мне кажется, что дело именно в этом.

Старик откидывается на спинку стула, сцепляет пальцы в замок и смотрит куда-то мимо меня.

— В классической физике проявленное или непроявленное — это свойство информации с точки зрения наблюдателя. Вы сказали, что в вашей системе наблюдателю доступна только память самого наблюдателя. Всё остальное перезагружается, то есть информация, накопленная другими объектами и субъектами, обнуляется. А здесь наблюдатель осуществляет попытку оставить информационный след вне его памяти. Оставить запись.