Харам, стр. 30

Увиденное было чем-то вроде ядерного гриба на фоне безоблачно-бирюзового неба. Вот мы и съездили в Египет. Хотя нет — не было никакого безоблачно-бирюзового неба. Грозовые тучи давно и плотно затянули небо над головой. Мурадин посмотрел по сторонам и оглянулся. Не кипишуй, братан. Сажают не того, кто украл, а того, кто попался. С чего ты вообще решил, что запруду кто-то спускает, ее могло просто прорвать.

Этой облегчительной мыслью он тешил себя всего несколько секунд, пока не наткнулся на лежавшую на лестнице вымазанную в грязи монтировку. Кувалду он обнаружил несколькими ступенями выше.

Мурадин был готов обнаружить двадцать или даже тридцать трупов, в конце концов, одиннадцать из них он привез сюда сам, но от того, что он увидел, перехватило дыхание. Подолгу смотреть на такие вещи тяжело, и он поднял взгляд вверх, но даже ослепительно яркое солнце не сразу смогло выжечь застывшую на сетчатке картину. Каменная чаша была заполнена гнилым мясом из спутанных меж собой человеческих тел. Только тех, что валялись на поверхности и торчали из грязи, было не меньше полусотни.

Все машины проходили через его руки, дешевые в металлолом, дорогие на продажу (Гаджи отгонял их Кулибину в Нальчик и крысил не меньше половины), но Мурадин никогда не задумывался о том, что кроме водителя в машине могут быть еще и пассажиры и что Старшая Сестра могла питаться не только у дороги. В этот момент, стоя на краю заваленной трупами ямы, Мурадин больше не чувствовал себя Младшим Братом и партнером, он чувствовал себя одним из тех, кто лежал внизу, в грязи. Просто его час еще не настал.

— Есть. Есть. Дай мне поесть. Хочу есть.

О том, что Старшая Сестра часто голодает, Мурадин знал давно. С тех пор, как однажды ночью она постучалась в окно на втором этаже. Семья тогда еще жила с ним. Маленький Рашид обмочился, Гуна потеряла дар речи до обеда следующего дня, а Сусанна крепко спала в своей кроватке (и это было хуже всего). Тварь пришла раньше назначенного срока и хотела жрать так, что ее трясло.

— Дай. Дай. Не могу ждать. Хочу сейчас.

В темноте Мурадин не видел ее, но чувствовал, как мелко дрожит подоконник. Она рычала и скулила. Дважды из темноты появлялась обтянутая дряблой кожей и покрытая сплетением черных вен рука.

— Дай.

Пальцы с длинными грязными ногтями показывали на кровать, в которой спала дочь, и тянулись к ней. Мурадин умолял ее уйти, а потом сказал, что Али Каранаев за ночь часто выходит помочиться во двор и не всегда замыкает входную дверь. Несколько минут спустя он довел Сестру до калитки соседа.

Да, он знал, что корма, который он оставляет для нее, недостаточно, но и близко не представлял насколько. Если долго смотреть на солнце, можно ослепнуть, а если долго смотреть в спущенную котловину, можно сойти с ума. Мурадин отвернулся и пошел обратно к машине. И рассудок, и зрение ему еще пригодятся.

Младший лейтенант Левкоев не был похож на звезду экрана. Слишком мятая форма, слишком выпирающее пузо, слишком потная залысина плюс терпеливо-снисходительная мина. Потанцевать с ним могла захотеть только самая безнадежная участница дискотеки «Кому за тридцать».

— Нет, Гриш, сегодня не могу. Да, Тань, к половине девятого буду. Так точно, товарищ подполковник, двенадцать тонн ячменя по липовым накладным вывезли на элеватор.

Телефон звонил, не умолкая, и, насколько мог судить Андрей, сообщение об утопленниках не входило в топ насущных вопросов, расположившись где-то между покупкой бензопилы и школьной успеваемостью дочери. Особенно неприятна телефонная кутерьма была тем, что самому Андрею тоже звонил сын, но он, постеснявшись полицейского, не поговорил и сбросил вызов.

Они почти дошли до поворота. Вода в реке немного посветлела, но до первоначальной чистоты было по-прежнему далеко. Солнце скрылось за горизонтом, до наступления темноты оставалось не больше получаса.

— Моей находкой уже завтра заниматься будете? — спросил Андрей, когда Левкоев убрал телефон в карман.

— Чем? Находкой? Нет. Вряд ли.

Он повернулся лицом к Андрею и на терпеливо-снисходительном лице появилась терпеливо-снисходительная улыбка.

— Я на этом участке девятый год работаю, здесь всегда так. Вроде кто-то что-то видел, а разобраться — ничего. Вакуум. Одни умерших родственников встречают, за другими маньяки охотятся. Пропадают люди тоже часто. В последний раз на остановке здесь, рядом с аулом, кто-то написал кирпичом на асфальте «Помогите». Просто надпись. Казалось бы, ну, написали и хрен бы с ним, но квадрат-то особенный. Пришлось ехать.

Они подошли к лестнице, ведущей на мост, и Левкоев пошел первым. Андрей решил, что постарается особенно не разглядывать трупы, как он это делал с утра. К чертовой матери такую педантичность. Левкоев уверенно поднимался по ступеням и обходил присыпанные листвой ямы.

— В старших классах я с друзьями здесь часто бывал. Это ж местная достопримечательность. Историческое наследие, так сказать.

Пауза, которую после этих слов выдержал Левкоев, очевидно должна была дать возможность Андрею поразмыслить на тему проделанной в плотине дыры.

— Там, за мостом, древнее кладбище. Каменные могильники. Последний раз я там шесть лет назад был. Тогда сгорела ферма, в которой вы сейчас живете. Хозяин, забыл, как его фамилия, то ли Хатков, то ли Хатуов, сгорел вместе с ней. Он у нас шел по сто двадцать шестой. Похищение человека. Не видели алкаша около магазинчика в Прогрессе? Раньше уважаемый человек был, в районной администрации работал, а год назад я его по делу о краже металлолома допрашивал. Но не суть. В общем, его сына мы на том берегу искали. Кто-то из местных сказал, что ребенка нужно искать там, и мы две недели вокруг этих каменных вигвамов грязь месили. А в результате что? Правильно. Опять же вакуум.

Они добрались до верха. Левкоев подошел к перилам, достал из кармана небольшой фонарь и посветил им вниз.

Обратно к запруде Мурадин вернулся с прицепом, на пассажирском сиденье сидел Гаджи, в багажнике лежали почти новые болотные сапоги и свернутый кусок полиэтилена. Если бы около запруды вдруг оказались шакалы из райотдела, к снаряжению обязательно возникли бы вопросы, и Мурадин ежесекундно облизывал губы, пока не выехал с лесной дороги к реке. Одни трупы он решил перетащить в подвал к Топаловым (место неприметное и очень вместительное), другие — притопить.

— Ни хрена себе, — сказал Гаджи и присвистнул, увидев заваленную трупами котловину, — да тут, блин, пол-аула. Смотри, вон Алик Рыжий, вон его дочь, а вон жена. Вон, видишь? — он указал под самый мост.

Мурадин не хотел смотреть туда, куда показывал Гаджи, но мертвецы, как огонек электросварки, притягивали к себе взгляд. Витя косоглазый, которого он подобрал около кинотеатра в Черкесске и который мог выпить две бутылки за полчаса. Коля Заика. Аскер. А вон из-под коряги выглядывает Волосатик-музыкант. Ну, что ты на меня уставился? Не я тебе башку проломил. Слышишь? Не я! К чертовой матери. Лучше было смотреть на реку, хотя и река тоже превратилась в дерьмо.

Мурадин вытащил из багажника сапоги и сел на камень. Сапоги много лет валялись без дела в гараже, он их надевал лишь однажды, когда ездил в Каспийск с замначальника районной налоговой инспекции Потаповым. Поймали они тогда немного, но нажрались изрядно.

— Отвечаю, братан, тут тонны четыре дохлятины. — Гаджи, не отрывая взгляда, продолжал рассматривать котловину. — Целый день провозимся. И в прицеп все не влезут. Придется парочку посадить в салон. Ты как, не против?

Мурадину захотелось дать ему сапогом в рожу, и будь это Ильяс, а не Гаджи, он так бы и поступил.

— Я против тупых шуток, Гаджи. Нам лучше меньше говорить и больше делать. Скоро здесь появится либо квартирант с ментами, либо Хазрет с коровами. И все они, даже коровы, будут думать, что людей в тухлятину превратили мы. Так что давай в темпе. Закатывай брючины. И хватит на них таращиться, не на опознании. Пока что.