Звездная Кровь. Семь Древ Янтандера (СИ), стр. 58
— Вставай.
Он снова обращался не к Пламени Подобному — а к той, что сломанной, обгорелой куклой лежала возле саркофага.
Вернее — к тому, что она приняла в себя. Осколок Единого не видел — он чувствовал, знал, что в этом теле сейчас горят две души. Морвейн — и другая, что старше этого Кургана, потому что Заклинательница выполнила свое предназначение и освободила дух Янтандера.
И тело ожило. Воскрешение Истинных — это не исцеление или восстановление утраченной плоти, нет — силуэт Морвейн замерцал Звездной Кровью, воссоздающим тело точно таким же, каково оно было за миг до гибели. Заклинательница шевельнулась сперва поднялась на колени, глядя на свои руки — а затем не смогла сдержать вскрика, когда Живые Нити схватили, обвили и вздернули ее в воздух — рядом с Пламени Подобным.
— Зовите их, — сказал Предатель, — Пусть открывает свои Пути и приходит. Она и Кузнец, и те, кто с ними. Или я сам приду к ним. Зовите!
Осколок Единого хотел ему ответить, но его опередил другой голос. Он исходил из горла и губ Морвейн кель’Талас, но не принадлежал ей — глубокий, низкий, спокойный. Пламени Подобный узнал его с первого слова — как и огромное, мудрое и величественно-неподвижное, подобное звездному небу присутствие, которое всегда дарил Янтандер.
— Тысяча, — сказал Янтандер, — Больше не приходит по твоему зову.
— Янтандер.
— Я здесь, Тот-у-кого-больше-нет-имени. Я слушаю тебя.
— Знай, тебе не место в Единстве, змеиный язык, — сказал Предатель, — Твои чистые руки я ненавижу больше всех остальных. Ты зажег огонь Тысячи, но я не позволю ему разгореться вновь.
— Все еще боишься слов истины? — в голосе Янтандера не было насмешки — только усталое понимание мудреца, говорящего с ребенком.
— Твоя истина — не стоит ничего, если из-за нее гибнут миллионы, — сказал Предатель, — Ложь лучше, если они живут. Обрекший истиной на смерть сам достоин смерти.
— Ложь не может длиться вечно.
— Восхождение, — усмехнулся Предатель, — Еще как может. Достаточно сделать ложь основанием мира, и ее станут защищать как истину, и умирать за нее.
— До тех пор, пока кто-то не скажет правду, — ответил Янтандер.
— Именно поэтому я сейчас здесь.
— То, что произошло в этом Круге, — следствие твоей собственной лжи.
— Таковы войны Тысячи. Все мы — осколки чудовища, которое едва не погубило Единство, — столь же спокойно продолжил Предатель, — Вся Тысяча пошла по его пути. Мы разрушаем все, чего касаемся. Тогда. Сейчас. Этот Круг жил мирно, пока не пришла Тысяча. Теперь он обратится в руины.
— Твоими же трудами.
— Я — Один-из-Тысячи и не умею иначе, — ответил он, — Не я снял последний затвор.
— Но ты его построил. Ты поставил своих детей сторожить наши Курганы, чтобы купить им жизнь. И тем самым обрек на смерть.
В серо-стальных глазах что-то едва заметно дрогнуло.
— Они выбрали сами.
Голос, которым отвечал Янтандер, вдруг изменился — стал знакомым хрипловатым шепотом, потому что Златоуст вернул право ответить Морвейн.
— Теперь — да, — произнесла Заклинательница, глядя на небо, — Свободные выбирают сами.
Она повторила слова, сказанные в день, когда перестала быть Руной. Пламени Подобный смотрел на Морвейн — и понимал, что ничего не может изменить. Предатель готов, он отобьет любой удар, он и не убил их лишь потому, что два Брата — хорошая приманка для Моргейн и Кузнеца… Небо надеялось, что они придут на выручку — и он покончит со всеми сразу.
— Довольно, — сказал Предатель, глядя на Янтандера, — Когда станешь частью забытого чудовища за Гранью, передай…
Он на мгновение задумался и закончил:
— Что не вся Тысяча снова захотела стать Единым.
Сверкнул Разделитель. Два лезвия ударили в Морвейн, ее тело на мгновение стало прозрачным, и Взором-за-Грань осколок Единого увидел, как оно перестало быть единым. Все его составляющие — плоть, кровь, Источник и каналы эо разошлись, а потом и сами распались на невидимые глазу частицы. Две души — Янтандера Златоуста, Одного-из-Тысячи Братьев, и Морвейн из рода Кель’Талас ушли за Грань Единства.
Пламени Подобный на мгновение прикрыл веки, отдавая им последнюю почесть. Тот, кто не брал в руки оружия, погиб безоружным, а Заклинательница умерла свободной, как и хотела, и ее род — не погиб…
— Теперь ты, Дарующий, — сказал Предатель, поворачиваясь к нему.
Ледяная игла в груди наливалась болью. Но даже Последний Холод вряд ли повредит небу… Однако одновременно с ним в Скрижали мигнула подаренная Моргейн Руна, и в последние отпущенные ему мгновения осколок Единого понял, что сестра посылает ему знак.
Пути.
— Тебя, — сказал Предатель, — Я посылаю к отцу со всеми проклятиями, что у меня есть.
Пора — ведь он сам просил открыть Пути.
Разделитель пошел вперед. Два лезвия из одной рукояти, за движениями которых не уследить глазом, но в одном волосе от тела Пламени Подобного воздух разошелся одной тонкой золотой линией. Не щит, не Портал — просто другое место, потому что Владычица Путей могла сшивать две точки пространства, как швея — два края лоскута ткани…
И она сшила их: ту, что перед грудью Брата, с той, что была за спиной Предателя. У Путей всегда бывает два конца: Разделитель ушел в золотую линию и вышел, ударив между лопаток небесного Восходящего. Небо быстрее любого из них, но оно не могло быть быстрее себя самого.
Предатель разделил себя сам.
Пламени Подобный видел его лицо. Оно почти не изменилось, но Сокровенное Желание раскрыло небесного Восходящего, и то, чего Предатель хотел на самом деле, оказалось короче его имени.
Разъятие невозможно остановить. Тело врага разошлось на то, из чего было сложено, и на то, что впитало в этот долгий день. Небесный фонтан ударил вверх, рассыпаясь по обугленным камням бесформенными каплями, которые превращались в сияющие рунные глифы. Живые Нити разжали свои объятия, и последним к ногам Одного-из-Тысячи подкатился черный обугленный камешек — тот, что Предатель подобрал на развалинах Храма Вечности.
Осколок Единого смотрел на него и думал, что больше не увидит, как тот перекатывается между пальцами, и еще о том, что Предатель теперь может принести свои проклятия Забытому сам…
Было тихо.
А затем он услышал голос.
Владычица Путей стояла в неровном шве раскрытого пространства, с обломком драконьего клинка в руке. За ее правым плечом виднелся Кейнор с открытой Скрижалью, а за ним — скованные льдом стены Замка Амарис и бесконечные ряды войска Эргиаля в лед-доспехах.
— Айе, — сказала Моргейн, — У Тысячи теперь всегда будут Пути.
Эпилог
В Городе Молний
За Порталом грохотало так, словно ломалось само Единство.
Морри стояла и считала — тех, кто выходит из серебряных врат. Женщина с двумя младенцами. Старый ключник, которого волокли под руки. Дети, дети, снова дети, сцепившиеся ладонями в живую цепь, как их учили на случай, если роду выпадет черный камень.
Трое затворов в дымящейся броне, один несет на плече четвертого.
Хромающий кель-страж. Еще двое, несущие на руках раненого…
Затем — еще двое, и целых пять ударов сердца — никого.
Серебро Портала начало наливаться сине-алым, и жар дохнул в лицо.
— Закрывай!
— Но еще не все…
— Закрывай!!!
Портал схлопнулся, отрезав клубящийся выдох пламени вместе с чьим-то криком. Огонь успел лизнуть плиты, опалить брови и волосы беглецов, и угас. В наступившей тишине стало слышно, как плачет ребенок и кто-то сорванным голосом повторяет имя, на которое не откликаются.
Свет был чужим. Всю жизнь мир Морри был рубиновым — небо, стены, лица, отблеск воды в замковых чашах. Здесь свет, теплый и ярко-золотой, лучился от Великого Древа, чья исполинская крона растекалась по небу, и отсюда казалось, что его ветви накрывают половину мира.
Золотой Игг — Морри учила, что такие бывают.
Чужой Круг.
А под Древом лежал древний кел-город. Иглы серебряных башен, выщербленные, как старые клинки. Сломанные арки мостов, сине-зеленые заросли, поглотившие нижние ярусы зданий, и незнакомые деревья, растущие прямо из камня. А над всем этим господствовала громадная башня, выше всех остальных, и будто обрубленная гигантским клинком. На ней еще различался старый узор — зигзаги, похожие на молнии.