Звездная Кровь. Семь Древ Янтандера (СИ), стр. 41

Точка не упала звездой и не разрезала небо пламенным следом. Она вдруг приблизилась — став силуэтом, и вторым прыжком оказалась на краю оплавленного кольца, в тридцати шагах от Пламени Подобного. Осколок Единого не бежал и не дергался — это было абсолютно бесполезно, потому что небо его уже увидело.

И пришло.

Небесный Восходящий медленно склонился, поднимая что-то. Обломок. Простой оплавленный кусочек камня, каких здесь лежали тысячи. Усмехнулся чему-то и камешек привычно покатился между костяшками пальцев.

Туда-сюда.

Так он делал на тингах Тысячи, слушая споры Братьев, молчал и катал камешек, и все привыкли следить за его рукой, потому что, когда камешек останавливался — он говорил. И замолкали все.

Пламени Подобный узнал его мгновенно.

Короткие взвихренные волосы, едва прикрывающие уши. Усталое и жесткое лицо из тех, что принадлежат жрецам, судьбой вынужденным взяться за меч. Выгоревшие глаза с серебряным ободком вокруг серо-стальной радужки, один — будто всегда слегка прищуренный. Осколок Единого помнил их, этот внимательный взгляд — и древняя память ударила без спроса.

Белое небо над террацитовым городом, изодранное огненными следами битвы. Распахнутая пасть небесных Врат — путь, прочный, как драконий клинок Моргейн, и надежный, как ее Клятва. Путь для тех, кто сражался, кто прикрывал, и кто должен был прийти на помощь. Путь, которого не стало — внезапно, вдруг, в тот момент, когда он был столь нужен. Разорванный, разъятый, разделенный. Этого никто не ждал и никто не предвидел, потому что рядом с Вратами был только Один из Тысячи, способный на такое.

И он разорвал Врата.

Он.

Предатель.

Камешек остановился. Небесный Восходящий, чье имя было проклято теми, кто уцелел от Тысячи, тоже остановился — в пятнадцати шагах.

— Из всех, — он неторопливо обводил взглядом дымящийся провал и море мертвецов за ним, — Я надеялся, что придешь не ты.

— Почему же? — спросил Пламени Подобный, тоже не поднимая голос.

— С другими проще, их суть видна сразу. Твоя же — скрыта за дарами. Ты, Дарующий, всегда заражал других верой, будто твой путь — это их собственный выбор. С такими — сложнее всего.

— Теперь я ношу иное имя.

— Вижу, — прищуренное око сжалось еще сильнее, словно беря его на прицел, — Вижу, как горит твое Пламя. Новое имя и новый Аспект. Но нашу суть не изменить, и это знаешь, брат.

— Не называй меня братом, — произнес Пламени Подобный, — Ты перестал им быть у Разорванных Врат.

— Но наше родство не разорвать словами, — ответил тот, кого Тысяча стерла из своих списков, навсегда лишив имени, — И даже мой дар тут бессилен. Оно иного рода, и это ты тоже знаешь.

— Надеюсь, ты не продешевил, продавая его. Открой тайну: чем Вечность заплатила за Тысячу?

— Ничем, — на губах Предателя проскользнула снисходительная усмешка, — Вы так ничего и не поняли… Иногда действие — это и есть награда. Я просто видел, чем мы становимся. Куда идем и куда на удавке тащим все Единство. И остановил нас.

— И потому отдал Братьев Вечности.

— Тысяча хуже Вечности.

— Хуже тех, кто исказил Восхождение и кормится чужими душами…

— Мы погубили сотни Кругов и тысячи Народов, — спокойно ответил Предатель, — Ради своей силы, гордыни и тщеславия истребили или обрекли на мучительную смерть бессчетное число разумных. Тысяча не сделала ни одного Народа счастливым и процветающим, даже те, что мирно жили до нее. Ныне их не существует, потому что Тысяча изменяет и ведет к смерти все, чего касается. И ты знаешь это не хуже меня. Вспомни, скольких ты уже убил с момента своего освобождения? На какую судьбу обрек этот Круг?

В его словах имелось зерно истины, ибо пути Тысячи никогда не были путями мира, а иные Братья щедро удобряли свои дороги кровью. Верно было и то, что никто не оставался неизменным. Но осколок Единого знал и другое — каждая капля Звездной Крови берется у побежденного, каждая Руна — оплачена чужой смертью. Так было задумано теми, кто создавал Единство, а вовсе не Тысячей. Разговаривать об этом можно было вечно, однако спорить с Предателем не имело никакого смысла, и потому он ответил коротко:

— Восхождение есть путь битвы — мы лишь шли им до конца. Да, среди нас были чудовища. Но это не давало тебе права предавать всех.

— Не были, — ответил Предатель, — Есть.

Он не оправдывался и не спорил. Он терпеливо констатировал, как объявляют цену на торге, которую нельзя отменить. И он ждал. Слушал — тишину и ненависть, повисшую между ними в дрожащем от жара воздухе. Пламени Подобный помнил и это: Предатель всегда выслушивал до конца. Всем давал высказаться и никогда не перебивал в гневе. А потом делал то, что решил задолго до первого слова.

Значит, и сейчас решение уже принято.

Внешний мир уже ограждала небесная стена — не сбежать. Но мысленная связь с Морвейн еще не была разорвана. Это не могло быть оплошностью — значит, Предатель просто не посчитал нужным. Не придавал значения, потому что это не могло изменить исхода. Он всегда был, как сказали бы земляне, «чрезвычайно рационален» — даже по меркам Братьев.

— Уходи из башни. Немедленно.

— Куда, мой господин?

— Вниз, к мертвецам. Сделай их щитом.

— Мой господин, но…

— Это Предатель. Беги!

По тому, как дрогнула нить, Пламени Подобный понял, что Морвейн услышала в его мысленном голосе. Не страх — осколок Единого не боялся смерти, но обреченность, потому что сейчас перед ним стоял небесный враг, способный одним махом оборвать великий замысел Тысячи. Предатель был куда опаснее всего, что встречал осколок Единого в новом Восхождении, куда сильнее Орина и опаснее небесных инквизиторов, потому что сам когда-то был не худшим Братом и знал Тысячу изнутри. Страх Морвейн — честная плата за ясность: сейчас важно одно, использовать все, что щедро даровал им Незримый и рассчитывать, что камень хаоса упадет нужной стороной.

— Так ты спасителем Единства себя полагаешь, — Пламени Подобный тоже улыбнулся.

— Как и все осколки Забытого, брат, — ответил Предатель. Он тоже снисходительно и спокойно улыбнулся, впервые отведя взгляд — в сторону башни тинга.

— Ты говоришь со мной, чтобы выгадать своим прислужникам время. Я не тороплюсь — они все равно далеко не уйдут. А если уйдут — я все равно найду всех и исполню замысел. Ты это знаешь.

— Знаю, — откликнулся Пламени Подобный, — И каков же замысел Вечности?

— Замысел — мой. Я сам предложил стать последним затвором, ибо знаю Тысячу лучше всех.

Камешек вновь пошел по костяшкам — туда, обратно.

Остановился.

— Он прост, брат. Шесть Курганов — хороший костер, чтобы сжечь крылья мотылькам, шепчущим имена Тысячи. А Седьмой Курган — мой. Последний затвор, который снимается, когда печати Курганов начинают рушиться. Когда в Круг Семи Древ приходит кто-то из Тысячи. А ты ведь пришел не один…

Пламени Подобный молчал. Слушал — драгоценные секунды превращались в минуты, Морвейн должна была укрыться за щитом воинства Скрипторума, его собственные, старые и новые Руны тихо складывались в нужный порядок, а Азимандия и Провидица получили приказ.

— Не только ты умеешь смотреть чужими глазами, — стальные очи вновь обратились на Пламени Подобного, — Ты. Цветок и ее сад. Черное Крыло на рубежах. Кель-рода, которые узнали лишнее. Круг уже начал резать себя сам — такую судьбу ты ему уготовил.

— Тысяча вернулась. Ты ее уже не остановишь.

— О, да. Ледяной Кузнец. Ночной Соловей. Осьминог и Сатори. Ты и Цветок… Ты так и не понял замысел, брат, — Предатель вновь печально улыбнулся, — Я здесь не для того, чтобы останавливать Тысячу — в этом просто нет нужды. Сейчас вы не представляете серьезной угрозы. Я вышел, чтобы не дать Тысяче в нее превратиться. Те, кто спят в Курганах — гораздо опаснее тех, кто еще на свободе. Потому последний затвор снимается, когда Курганы и пленники… больше не нужны.

Предатель говорил красиво, его разум всегда был ясен — потому этот Восходящий и стоял на советах рядом с Генералом Тысячи, однако сейчас за его словами проступала другая истина, куда мрачней и кровавей.