Звездная Кровь. Семь Древ Янтандера (СИ), стр. 15
Пламени Подобный не стал сопротивляться — во-первых, это не имело смысла, Цветок при желании легко расправилась бы с ним, а во-вторых, убивать его вовсе не собирались.
Его узнали.
Лианы напротив зашевелились, прорастая лицом. Огромным, в человеческий рост, и прекрасным, как бывает прекрасно хищное растение, приманивающее добычу своей нежной беззащитностью. Женский овал с тонкими изящными чертами, белые лепестки кожи, зеленые побеги вьющихся волос, увенчанные венком бутонов. Глаза раскрылись двумя золотыми орхидеями, светясь изнутри мягким, ласковым и совершенно безумным светом.
Чувственные губы, сотканные из мельчайших алых листьев, шевельнулись:
— О-о-о… братик…
Нежный, приятный, почти детский голос — и наполненный неумолимой небесной силой:
— Какой ты жгучий. Колючий. Мой бедный огненный цветочек… Тебя плохо поливали?
— Цветок, — произнес Пламени Подобный в ответ.
— О-о-о, ты меня помнишь! — лицо на стене расцвело в буквальном смысле, по щекам-коже пробежала волна раскрывающихся соцветий, — А я боялась, что все меня забыли… Как забыли нашего отца. О-о-о, я тоже почуяла тебя, как только пригубила. Сок нашего отца — его ни с чем ни спутать, мой росточек! Столько циклов я не пробовала этого вкуса…
— Я думал, ты давно мертва или скована.
— А ты всегда был груб, даже когда сверкал молниями с ветвей своего небесного древа… Но его срубили под корень, ты пророс новым, серебряным побегом… Новая кора, новый запах, новый огонь и печать ледяного братца…
— Хитрейший освободил тебя? — прервал ее Пламени Подобный.
— Жужни переносят пыльцу, но цветы не служат им, братик — алые губы Садовницы растянулись в улыбке, обнажив зеленые шипы зубов, — Мне всего лишь проложили тропку. За плату, конечно — он ведь всегда берет плату…
— Зачем ты пришла?
Улыбка исчезла. Лицо на мгновение стало древним, как кора дерева, пережившая холодный сезон: его рассекли темные трещины, где, будто черви, шевелились тонкие белесые корешки.
— Я долго спала, мой росточек… Меня закопали глубоко-глубоко, в темную землю, где ничего не растет… Злые дети закопали, а поливать не приходили… Но потом я услышала Песню!
Она рассмеялась — страшным, шелестящим смехом, выдохнув вместе с ним рой гудящих насекомых, которые мгновенно умчались куда-то. Их разговор занимал лишь малую долю ее разума, где-то за живыми стенами кричал, стонал, грохотал умирающий Замок, и в смех Садовницы эти звуки вплетались, как птичий щебет в шум листвы.
— Соловей, — сказала Цветок нежно, — Наш певчий цветочек. Ты слышал ее голос, братик? Он проник в мой сад, упал на меня, как первый дождь, и развеял долгий сон. Она пела: спящие, просыпайтесь… Она пела: Тысяча возвращается…
Ее жутковатое лицо и лиственные губы оказались совсем близко — Пламени Подобный мог бы коснуться их рукой.
— И я поняла, куда нужно расти, братик. В Янтандер. В холодные могилки, где еще шевелятся отрезанные корешки нашего древа… одни, совсем одни…
В безумном сиянии глаз-цветов Пламени Подобный увидел то, от чего похолодел бы простой смертный.
Нежность.
— … а в моем саду… — прошелестела Гнилая Садовница, — никто и никогда не бывает один.
— Я тоже пришел освободить Братьев, — сказал Пламени Подобный.
Золотые орхидеи глаз приблизились еще, их зрачки-соцветия дрожали, окруженные зелеными усиками ресниц. Лианы кокона зашевелились, стискивая его тело, будто Садовница пыталась обнять его — так, как могла.
— О-о-о, мой огненный цветочек! Тогда зачем нам расти врозь? Ты станешь частью моего сада, росточек. Я приму тебя колючим и горящим, мы вплетемся друг в друга, мы вскроем могилки вместе…
Бутоны вокруг распускались, и в каждом он видел чье-то лицо. Суровый кель-страж. Женщина с блаженной улыбкой. Ребенок. Все они смотрели на него с одинаковым застывшим счастьем, и без Ока Незримого было ясно, что Садовница хочет с ним сделать.
То, за что ее прокляли и изгнали. Не из-за жестокости — Тысячу не страшила жестокость, и не из-за безумия, ибо оно неизменный спутник множества жизней, а за то, что она не видела грань между своим и чужим. В саду Гнилой Садовницы не было никакого вместе — только она, ее воля и покорные цветы. Согласие означало медленную и благоуханную смерть, отказ, брошенный в лоб — скорее всего, тоже, ведь он пока не был даже золотом.
Оставалась третья тропа.
— Твой сад прекрасен, сестра, — сказал Пламени Подобный, — Но он один, а Курганов — шесть, и их затворяют шесть Замков. Твое Цветение не сможет грызть все шесть затворов разом, а золотое воинство уже встает на крыло. Сад растет быстро, когда Садовницу не дергают за корни. Позволь мне стать твоим ветром, Цветок. Я разнесу свой огонь на другие грядки. Я отвлеку другие кель-рода, пока ты будешь цвести здесь без помех.
— Хитрый корешочек хочет расти сам по себе, — в шелесте небесной Восходящей проступило древняя, сухая усмешка, ибо она была безумна, но не глупа, — Все вы хотели расти сами по себе, и где теперь тысяча веточек?
— Ты уже вкусила меня, сестра, — ответил Пламени Подобный, не меняя тона, хотя ее побеги становились все настойчивее, — Ты ощутила печать ледяного брата. Последний Холод не различает друзей и врагов. Я не могу стать частью твоего сада, Цветок — я стану для него зимой.
Золотые орхидеи на мгновение прикрылись, лицо вновь покрылось живыми трещинами. Затем меж зеленых шипов зубов проскользнула живая плеть лианы-языка, распустившаяся на конце гроздью шевелящихся отростков. Они закачались перед лицом Пламени Подобного, утончаясь до такой степени, что стали напоминать почти невидимые волосы, способные проникнуть в любую телесную пору.
— Я могу выдернуть его ледяной корешок, братец… — прошелестела она, — Может, ты даже не завянешь… И сможешь укорениться в моем саду.
— Нельзя, Цветок, — осколок Единого хотел бы избавиться от ледяной искры Кузнеца, но ценой было другое, куда худшее рабство.
— Почему, мой росточек? Если он разорвет твое сердце, я выращу тебе новое, я хорошо умею растить сердца…
— Потому что эта печать — часть плана Тысячи.
— Тысяча… — в голосе Садовницы смешалась обида и почтение, как у ребенка, которому напомнили о строгом взрослом, — Ледяной братец такой умный… Его холодные корни всегда втыкаются в чужие цветники… Хорошо, колючка. Расти сам… Пока.
Последнее слово упало между ними безмолвной угрозой, но Пламени Подобный не стал его поднимать, ожидая продолжения.
— Эту могилку я вскрою саму, — продолжила Садовница, и лианы растительного кокона нехотя начали разживаться, — А ты, раз не хочешь цвести в моем саду, лети, поджигай чужие грядки… Пусть злые дети бегают меж своих Замков, ловят твой ветер и не мешают мне цвести… Только не думай, что я не дотянусь, братик…
Лианы разжались, неохотно уползая в стороны, втягиваясь в зеленые стены, которые из кокона вновь стали пещерой с зелеными стенами и сводом, смыкающимся над головой. Пламени Подобный на мгновение опустил веки — он выиграл этот поединок, самый опасный из последних, и выиграл его без боя. Садовница не могла быть надежной союзницей, но сражаться с ней без подготовки — полное безумие даже для осколка Единого… А вот неожиданной благосклонностью стоило воспользоваться.
— Мне нужна дорога за пределы твоего сада, Цветок. И еще — верни мне мое.
— Твое? — глаза-орхидеи моргнули с любопытством, — Что может быть твоим в моем саду, братик?
Он указал на зеленые холмики — Кристаллы Времени, оплетенные побегами, пока не проникшими внутрь, но надежно спеленевшими добычу. Сквозь сияние смутно виднелись фигуры караванщиков — Вешки и Подковы. Обочина же был выпит в первые мгновения — от него ни осталось ничего, кроме золотых цветов, а Звездная Кровь и все остальное стало добычей Садовницы. Достойная кара для предателя — однако его спутники могли пригодиться, ибо владели тайнами и искусствами Великих Караванов.
— Твои сорняки, мой цветочек?
— Да. Они пригодятся делу Тысячи.