Академия (СИ), стр. 42

— И что же изменилось? — уточнил я. — Вы наконец-то решили вспомнить, что я человек, или внезапно проснулась благодарность за помощь в спасении?

— Я понимаю, что вы можете быть несколько недовольны нашим гостеприимством, — начал мягко говорить полковник, — но обстоятельства вашего появления…

— Какими бы ни были обстоятельства, — перебил я его, — человек должен оставаться человеком. Я не сделал никому и ничего плохого, вмешался для спасения человеческих жизней. А взамен лишен свободы, надо мной проводят опыты, и, как я подозреваю, скоро разберут на органы по банкам. И в этом ваша благодарность? Даже дикие звери не нападают на тех, кто им помог, а вы еще мните себя светочами цивилизации. По какому праву вы так поступаете со мной? Получается, и я при встрече с германским подданным могу себе позволить его схватить, запереть где-нибудь, а потом беззастенчиво бить его током, выцеживая из него кровь? Это вы называете цивилизацией? Да африканские дикари вас лучше и благородней!

— Мне жаль, что так вышло, — полковник стыдливо опустил голову. — Профессор несколько увлекся при проведении опытов. Но мы должны были удостовериться, что вы есть тот, кто шагнул в пробой два месяца назад, а не новый подвид тварей, маскирующихся под людей.

— Ну как убедились? — ехидно спросил я. — Или для полной достоверности еще вскроете мне черепную коробку, проверить ее на наличие мозга?

— В этом нет необходимости. Еще раз от имени Объединенной империи германских народов я приношу свои извинения за данный инцидент. Виновные в произошедшем будут наказаны. Кроме того, за ваши действия по спасению гражданских лиц при прорыве и уничтожение тварей вы были награждены Белым крестом — наградой, вручаемой союзникам за оказание помощи в бою.

Достав небольшую коробочку из нагрудного кармана, полковник раскрыл ее и выложил передо мной на стол. Красивая. С нагрудной лентой, маленький крестик сверкает перламутром.

Чуть выдохнув, я продолжил слушать.

— Вы отличный офицер, Иван. Выжить в тех условиях, в которых вы оказались, практически невозможно, но вы сумели не только это сделать — не только спасли свою жизнь, но и сохранили в себе человека. Я смотрел результаты тестов: практически полностью отсутствуют признаки деградации личности, утраты разговорной речи и логического мышления, что часто присутствует при длительном одиночестве. Такое бывает лишь у людей с огромной силой воли. И я хотел бы сделать вам предложение, над которым просил бы вас очень серьезно подумать.

В России сейчас очень тяжело: прорывы следуют один за одним, твари потоком лезут, и правительство с этим плохо справляется. К нам на службу часто просятся дворяне из вашей страны — одаренные, не желающие погибать на полях бесконечных сражений. И им мы, как правило, отказываем в поддержке и помощи, а вам сами предлагаем вступить в ряды наших вооруженных сил. Я уверяю, вас ждет там блестящее будущее. Вы сможете получить достойное образование, а не шестимесячные курсы, после которых вас почти сразу отправят в мясорубку бесконечных боев, где даже вы при всех ваших способностях вряд ли сумеете выжить.

У нас после окончания полноценного обучения в Берлинской академии королевских пилотов вы сразу же получите лейтенантские погоны. Ваше дворянское звание будет сохранено, вы получите новенького меха, а не древнее убожество, на котором вы попали к нам. Уверен, что очень многие девушки захотят связать с вами свое будущее, а это и деньги, и, кто знает, может, и титул. Император щедро награждает тех, кто верно ему служит.

Подумай, Вань. Твоя страна тебе, по сути, не дала ничего, кроме возможности за нее умереть: мех за свои деньги купи, снаряжение подбери, явись на службу и умри.

Старая поговорка почему-то крайне неуместно звучала в устах немца.

— Ты ведь доброволец. Тебе отказали даже в праве на нормальную учебу, отправив на шестимесячные курсы вместе с кандальниками. А ведь ты одаренный второго ранга! У нас таких берегут. В нашей стране это золотой фонд нации, а не мясо, живущее до следующего боя.

— Красиво стелете, господин полковник. Вот только идти по этому пути я почему-то не хочу.

— Тебе нужно лишь подписать эту бумагу, — полковник выложил на стол белоснежный лист с чернильными словами на нем. — Это прошение о защите и праве на проживание на территории нашей империи. Потом тебе лишь нужно подтвердить написанное здесь при встрече с военным атташе. И все.

Замерев, я осторожно вытянул из рукава металлический прут, выломанный мной ночью из решетки на окне палаты, и аккуратно положил его на подоконник — больше он мне не понадобится. Затем, подойдя к полковнику, достал Белый крест, повертел в руках и положил назад. И, наконец, коротко ответил:

— Нет.

— Что — нет? — растерянно переспросил немец, явно не ожидавший таких слов.

— Я отказываюсь подписывать это прошение. И при встрече с нашим атташе заявлю о том, что меня здесь удерживают силой, нарушают мои права как гражданина и человека. И что я хочу вернуться домой, а вы мне в этом препятствуете.

— Вы уверены? — немец растерялся, он явно не мог осознать все, что я ему сейчас говорил. — Вы что, не понимаете, куда собираетесь возвращаться? Из России бегут всеми путями! Только неделю назад двое одаренных, спрятавшись на углевозе, объявились в Гамбурге, чтобы избежать отправки на фронт. В империи сейчас идет война, гибель среди пилотов колоссальная. Огромная страна разваливается на куски, голод начался уже в северных регионах. Молодой человек, вы хоть понимаете, куда вы собираетесь возвращаться? Люди всеми силами бегут из страны, рискуя жизнями, тратят деньги на взятки. А вы, уже оказавшись здесь, собираетесь возвращаться назад. После всего, что я вам предложил. Вы что — идиот?

— Скажите, у вас есть мать? — спросил я, посмотрев полковнику в глаза.

— При чем здесь это? — непонимающе воскликнул он.

— Потому что родина для меня — как мать, которую я не знал, но все равно люблю. И я ее не предам и не брошу, потому что ей сейчас плохо и трудно. Думаю, как и вы свою. Моей стране сейчас плохо, она нуждается в тех, кто ее защитит. Рассказывать про то, что спрятано в полу кабины «Носорога», я даже вам, при всем уважении, не стану господин полковник. Ну что ждет меня тут, в Германии? Да ничего. Даже если немцы и вправду выполнили бы все, что обещали. Поигрались бы как с котенком и, не найдя ничего интересного для себя, просто засунули куда подальше и благополучно забыли. Здесь я никто и мне здесь не развернуться. Трансмутатор быстренько изымут, едва я попытаюсь что-то создавать с его помощью. Может, чего дадут, а скорее — похлопают по плечу, да и устранят от греха подальше. А вот дома, как ни странно, есть шансы. Небольшие, но есть. Создать готовый образец нового ядра для мехов — благо, что прототип у меня есть и надежно спрятан. Знания, как соединять ядра чудовищ и объединять их с кристаллическими наполнителями, как вживлять металл, у меня остались в голове и надежно записаны. И создав со всем этим технологию, уже есть шанс перестать быть пешкой на чужом поле. И если не стать игроком, то хотя бы стать фигурой побольше и позначительнее. Войти в какую-то из великих семей, заинтересовав их перспективами и новыми технологиями. Шанс не большой конечно, но есть. Главное — правильно разыграть свои карты.

Но это все возможно там, дома, где ты хотя бы представляешь правила большой игры. В мутной воде, может, и удастся выплыть наверх. А здесь все на виду. Никто не даст мне время на эксперименты по созданию рабочих прототипов новых источников для мехов, запас которых я успел накопить. А вот дома, где целые составы пропадают, кто там обратит внимание, чем я занимаюсь и где? Всем наплевать. Так что продолжаем говорить про любовь к родине, как до этого немецкому полковнику. Пускай лучше меня принимают за патриотичного идиота, а не за человека, у которого просто есть свой план на эту жизнь

….Чтобы починить мой мех и чтобы на нем можно было тренироваться, весь город пришел мне на помощь. Сотни людей, отложив свои дела, помогали его восстанавливать. А вы видели поезда с беженцами, которые катятся на юг? Люди, бросая все нажитое за годы, живут как нищие, голодают. Под Новосибирском уже целый палаточный городок и это зимой. Ну уж нет! Это моя страна, мои люди, и я не предам ни ее, ни свою присягу. И буду защищать ее, пока могу и буду жив.