Академия (СИ), стр. 13

А я, не раздумывая, ринулся вперед, прямо сквозь ограду, через куски металлических прутьев, по которым пробегали искорки электричества. Взлететь на каменный бордюр, перепрыгнуть через остатки прутьев — пару раз разряды тока успели меня куснуть, — а затем поднажать изо всех сил, увидев бегущих ко мне жандармов, продолжавших свистеть.

Крики «Стоять!» позади. Интересно, на кого они рассчитаны? Кто-то реально останавливался на них? Типа «ой, я нечаянно и больше так не буду, только не обижайтесь, господа полицейские, что я вас не послушался». Окрестности дома я уже успел изучить хорошо, так что не боялся потеряться на местности: сначала прямо, потом направо, мимо театра, свернуть за угол и нырнуть в небольшой тупичок, спрятанный за ним. Там, слава богу, стоял черный «Паккард», возле которого нервно прохаживался Давид. Едва увидев меня, он приоткрыл дверцу, куда я и нырнул.

Вика, напряженно сидевшая внутри, вскинулась, едва увидев меня.

— Ну что? Удалось?

Бросив рюкзак, я коротко ответил:

— Да. За мной погоня.

— Сейчас срываться нельзя, нас увидят, — Вика на миг задумалась, а затем принялась стягивать свое платье. — Снимай маску, — приказала она.

Я, ничего не понимая, посмотрел на нее, а та, раздеваясь сама, принялась стягивать одежду с меня. Мои вещи летят под сиденье, как и оружие с электрожезлом. Вика, раскинувшись на заднем сиденье полуобнаженная, затащила меня на себя, попутно расстегнув брюки, так что полетели во все стороны пуговицы. Я, не успев ничего понять, оказался на ней.

А буквально через миг распахнулась дверца автомобиля и показалось раскрасневшееся лицо жандарма. Увидев нас, он замер, явно растерявшись. Вика завизжала во всю глотку:

— Пошел вон, хам!!!

Жандарм, мгновенно закрыв дверцу, вынырнул назад, и снаружи я услышал его голос:

— Здесь никого нет.

Шаги вдали — он явно побежал дальше. Мы с Викой, словно привязанные друг к другу, просто лежали, тяжело дыша. Через несколько минут заглянул Давид; увидев нас, он качнул головой и спросил:

— Вы продолжите или, может, мы все-таки поедем отсюда?

Наш автомобиль, вынырнув из тупичка, осторожно поехал вперед.

— Направо, через двадцать шагов налево, — я быстро командовал, куда ехать.

Вика на ходу поправляла наряд. Никто ничего не говорил из-за пережитого стресса. Наконец мы вынырнули на дорогу. Ехать по ночному городу — одно удовольствие: ни пешеходов, ни машин, лишь редкие трамваи. И уже подъезжая к окраине города, Давид уточнил:

— Удалось? — голос невольно дрогнул, и я понял, что он переживал не меньше меня.

— Да, — ответил я, пытаясь каким-то куском веревки закрепить штаны. Вика умудрилась выдрать все пуговицы вместе с ремнем. — Завтра утром разберу, что взял, вечером отдам ваше.

— Хорошо, — Давид кивнул и снова уставился на дорогу.

Машину мы оставили возле полицейского участка, откуда ее утром и заберет работник свадебного салона. А дальше — пешком через лес, благо тропки натоптаны не одним поколением курсантов. Попуток ждать нельзя — время и так близится к рассвету. Скоро утренняя проверка, а нам еще брести километров пять. Глянув на часы — половина пятого. А я ведь честью клялся. Нужно бежать, иначе не успеть. Я подхватил Вику, закинув ее себе на плечи, Давиду сунул рюкзак, затем из футляра достал две зеленых пилюли, одну из которых закинул в рот, вторую протянул своему товарищу.

— Побежали! — скомандовал я, и мы ринулись вперед.

Благо, что в предрассветной серости дорога уже была отчетливо видна. Мы успели, нырнув через дыру в заборе, влететь на территорию академии, пробежав мимо сонных домов. Пропустив дежурный патруль, мы ворвались в казарму без двух минут пять, тяжело дыша, словно взмыленные лошади. Сильвер встретил нас на пороге, окинув взглядом (особенно меня с Лещинской), открыл дверь, махнул рукой:

— Все по койкам!

Часы тихо отзвонили, отбивая время. Я мельком глянул на них: десять утра, до начала занятий еще два часа. Давид с Викой уже умчались на учебу. Представляю, каково им сейчас выслушивать «Основы российской государственности», не спав всю ночь.

Подтянувшись, я встал и подошел к зеркалу, решив оценить последствия этой ночи. Тогда, сбрасывая вещи, пряча добро, единственное, что я успел — это замазать царапины исцеляющим кремом да немного перебинтовать. Несколько секунд я рассматривал себя, потом махнул рукой: пойдет. Главное, что на лице ничего не видно. А так мундир курсанта скроет под собой все. Хотя рукам и ногам досталось изрядно. Но царапины выглядят поджившими, покрытыми корочками, словно произошло это не сегодня ночью, а дня три назад.

Живот зарычал, напомнив о себе, и я, качнув головой, вернулся из ванной назад. Справедливо: организм требует свое за то, что нерадивый хозяин его не кормит. Что ж, справедливо. Закинуть на плитку сковородку, разбить штук пять яиц, сделать себе попутно бутерброд и, на ходу жуя, достать рюкзак. Нужно наконец рассмотреть свой улов, ради которого я сегодня ночью рисковал жизнью.

Размотав тесемки, я все содержимое вывалил на кровать, оценив примерно горку выпавших ценностей. А неплохо вышло. Сковородка скворчит, и чтобы не остаться без завтрака, я на несколько секунд отвлекся, перекладывая ее содержимое на тарелку. По идее, разбор добычи должен проходить при всех, как и распределение добычи. Да только хрен вам всем, мои хорошие, сегодня своей шеей и жизнью рисковал я, так что и получите вы лишь то, что я вам выделю.

Ну что, начнем. Первым я открываю конверт, лежащий чуть в стороне. Внутри проглядывается увесистая пачка купюр, которую я вытаскиваю в предвкушении, чтобы через миг замереть, недоуменно рассматривая странную банкноту. У меня в руках толстая тетка в короне, сидящая на троне, с таким же недоуменным удивлением смотрела на меня в ответ. Ни одной русской буквы. Лишь номинал «20» и рядом непонятная закорючка. Присмотревшись, я понял, что это надписи на английском и французском, а на самой купюре, видимо для совсем дураков, «Twenty pounds» и ниже кары для тех, кто ее попытается подделать.

«Ну и откуда вы здесь?» — я недоуменно разглядывал купюру, вертя ее в руках. Владение иностранными деньгами запрещено по закону. И если на оборот золота или серебра смотрели сквозь пальцы, то ассигнации необходимо было немедленно сдать в государственный банк, получив в ответ рубли по соответствующему обменному курсу. Владение столь крупной суммой — уголовное преступление. Хотя генерал вроде как собирается на отдых за границу, и там ему наши родные рубли вроде как ни к чему. Вот только мне они на хрен не сдались. Я пересчитал деньги: восемьсот фунтов. Сорок купюр по двадцать фунтов. Абсолютно бесполезные для меня. По идее, их можно сдать в банк или попытаться реализовать через нелегальных валютчиков. Но только после этого меня сразу и примут под белы рученьки, и не факт, что жандармы. Тот разговор в кабинете генерала, одаренный, пытавшийся меня захватить, то, что я услышал там — это смерть. И мое спасение — лишь в тайне. В надежде, что они не смогут меня найти. Так что вы пока полежите до времени. Пачка купюр летит в сторону. Может, лет через пять-десять, когда-нибудь, вы и пойдете в дело. Но не сейчас — это точно.

Так, что там у нас дальше? Следующий конверт. О, родненькие! Толстая пачка родных красненьких, перевязанная лентой, на которой кассир любезно написал «тысяча». Поверю ему на слово — пересчитывать не буду. Пачка легла в сторону. Это Давиду. Туда же легла еще одна стопка купюр из следующего конверта. Кто-то не поскупился сразу на две с половиной тысячи для генерала. Так что от этой пачки я отщипнул пятьсот рублей. Все, тут закрыто. Деньги Давида я отложил в сторону, подтянул к себе следующие пачки ассигнаций. И не выдержав, опять выругался, когда мне в руки снова попала пачка незнакомых купюр с незнакомым бородатым дядькой в каске, уныло пялящимся на меня с банкноты.

— А ты у нас кто и откуда? — хмыкнул я, вертя купюру и проклиная про себя генерала, не мог сволочь быть чуть более патриотичным. А это у нас, видимо, немецкие марки? Тощего орла в короне мне как-то показывал Франц Иосифович во время занятий по геральдике. И сколько у меня вас тут? Быстро пересчитываю. Более полутора тысяч. Знать бы, сколько это в рублях. Впрочем, наплевать. Вас ждет та же участь, что и фунты.