Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 11

— Дочь моя, Елизавета Павловна, — сказала Ладынина. — Она уже имела честь быть вам представленной у Дубровских.

Девица сделала реверанс.

— И танцевать с вами мазурку, ваше превосходительство, — сказала она тихо.

Я поклонился ей. Точно. Вот теперь вспомнил — как раз после того, как Варвара Лерхен заключила со мной пари и… отказала мне. Я позволил себе улыбнуться.

— Помню, Елизавета Павловна. Вы были терпеливы к моему недостатку светскости.

Она быстро подняла на меня взгляд и снова опустила. Я знал этот прием. «Показать заинтересованность». Осторожно, воспитанно, ровно настолько, насколько позволено молодой девице перед мужчиной.

Мне уже намекали в этом году, что неплохо бы присмотреться к столичным дебютанткам. Я смотрел. Даже танцевал. С ними было нетрудно быть вежливым, я прекрасно помнил, как это делать. Они не спорили, не ставили условий, не рисковали всем, заключая пари. С ними было легко и сложно одновременно. Потому что предсказуемо и скучно.

— Я хотела бы просить вас об одолжении, — заговорила Ладынина. — Старший мой сын служит на Кавказе. Писем давно нет. Мы написали, но не знаем, надежно ли отправлять через почту. Если бы вы могли подсказать…

Елизавета Павловна крепче сжала муфту.

— В каком полку служит ваш сын? — спросил я.

Ладынина назвала. Я кивнул.

— Можете передать письмо мне. Я постараюсь передать его. Обещать скорый ответ не стану: кавказская почта бывает весьма непредсказуема.

— Но не всякая задержка означает беду? — тихо спросила Елизавета Павловна и протянула письмо.

Я посмотрел на нее внимательнее. Она его носила всегда с собой или… они надеялись на встречу со мной?

— Не всякая. Но обнадеживать не стану.

Я слышал, что сзади остановились сани, но обернулся только тогда, когда услышал голос Градского. Первым увидел вовсе не его.

Варвара Лерхен.

И только после этого я разглядел, что это действительно сани Градского, в которых сидит баронесса со своей бессменной Дуней. Градский поправил ей полость, она живо улыбнулась, а потом вновь посмотрела на меня.

В ее глазах была усталость — уже привычная мне. Немного удивление. И сожаление. Но она не отводила взгляд, не играла в скромность.

Потом она сдержанно поклонилась, я ответил поклоном. На ее лице почти ничего не изменилось. Только взгляд скользнул от меня к Елизавете Павловне, к письму в моей руке, к Ладыниной.

— Ефим, поезжай, — приказал Градский, и сани тронулись.

Варвара Федоровна отвернулась, а я смотрел вслед, ожидая, что она повернется. Но она не обернулась. Мне понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, что я стою перед вдовой офицера.

— Я позабочусь о письме, — сказал я Ладыниной.

— Вы очень добры, ваше превосходительство, — произнесла Елизавета Павловна и снова улыбнулась, отвела глаза.

Не так. Слишком жеманно и заученно.

Я подождал, пока Ладынины отойдут, и только тогда повернулся к Градскому. Поручик стоял у крыльца с самым невинным видом.

— С каких пор, поручик, ваши сани поступили в распоряжение баронессы Лерхен?

Градский кашлянул.

— С тех пор, ваше превосходительство, как мне оказалось в ту же сторону, а Варваре Федоровне надлежало ехать к Сумскому с бумагами. Пешком было бы неудобно.

— Вы еще и кучеру распорядились довезти ее.

— Так точно. Это называется учтивостью.

Я посмотрел на него.

Градский выдержал взгляд не хуже, чем на плацу. Возразить было нечего.

— Главное, не путать учтивость с чем-то иным, поручик.

— Есть, ваше превосходительство, — сказал Градский.

И, кажется, едва заметно улыбнулся.

Мы направились к крыльцу полицейской части. И моя досада не имела никакого отношения ко всем жалобам, которые поступают на моих людей и от моих людей.

Варвара Лерхен не обернулась.

Глава 5

Виньетка

Ефим остановил сани как раз около крыльца под вывеской «Мануфактурные товары П. Е. Сумского», поэтому нам с Дуней не пришлось высаживаться в мокрый, слегка подмороженный сверху снег. Вылезли на чищеную дорожку и только поднялись по ступенькам к двери, по обе стороны от которой были большие окна с частым переплетом.

Внутри были покупательницы, которым один приказчик отмерял ситец. Они бросили незаинтересованный взгляд на меня, когда я прошла вглубь лавки, к столу, где сидел второй приказчик. Невысокий, плотный, с седыми бакенбардами, он мгновенно оценил нас с Дуней от моего уже давно не нового капора до чистого подола. Оценил и сделал свои выводы.

— Чем могу помочь? — он поднялся из-за стола и поклонился.

— Мне нужно к Павлу Егоровичу, — сказала я и представилась: — Баронесса Лерхен.

Он вежливо улыбнулся, еще раз поклонился:

— Одну минуту, сударыня, — приказчик захлопнул книгу и скрылся за боковой дверью, завешенной тяжелой суконной портьерой.

Но я даже не успела толком осмотреться. Приказчик вернулся и жестом показал следовать за ним.

— Пожалуйте наверх.

За портьерой начиналась узкая лестница, ведущая на второй этаж — в контору Сумского. Она оказалась светлой и просторной, несмотря на то, что здесь много чего помещалось: и высокий стол, за которым сидел писарь, и шкафы с бесчисленным числом бумаг, и массивный сундук с амбарным замком, и икона, как положено — в красном углу. Ну и, конечно, хозяйский стол в глубине.

Сам Павел Егорович был из той породы купцов, которые скорее стремились походить на дворян: выбритое лицо, ровно подстриженные бакенбарды, темный длиннополый сюртук и неброский жилет. Конечно, из дорогой ткани. Он был на удивление молод — вряд ли старше Вранова.

— Варвара Федоровна, — поклонился он. — Не ожидал, что вы изволите сами приехать.

— Некоторые вопросы, особенно связанные со слухами и предубеждениями, стоит решать самой. Во избежание дальнейших недоразумений, — ответила я.

Его губы чуть тронула улыбка. Сумской указал на стул перед столом и предложил садиться. Я не отказалась, а Дуня, естественно, осталась у дверей.

— И вы присаживайтесь, — сказал ей Сумской, кивнув на стул у самых дверей.

Это было… необычно. Я даже не совсем поняла, как именно стоило оценить этот жест. Однако Дуня поклонилась, поблагодарила, но не села.

Я положила сумку на край стола и развязала тесемки. На столе оказались серебряные монеты и стопка кредитных билетов.

— Здесь двести пятьдесят рублей, — сказала я. — В счет срочного платежа по обязательству типографии Лерхен.

Сумской внимательно посмотрел на деньги, потом на меня.

— Скажите мне честно, Варвара Федоровна, это новый займ или… результат продажи чего-то?

Я едва сдержалась от того, чтобы фыркнуть — вот уж было бы верхом изящности. Расправила плечи и открыто посмотрела на купца:

— Думаю, что вы в курсе решения опеки, и понимаете, что мне сейчас запрещено что-то продавать, — сказала я. — А брать новые займы я не намерена. Зато намерена сделать так, чтобы, несмотря на все слухи, которые расползаются о нашей типографии, она успешно работала. И это, — я кивнула на деньги, — именно результат работы и выполненных заказов.

Я удостоилась еще одной улыбки, однако отвечать на мою пылкую речь купец не стал. Он только кивнул писарю.

— В приходную книгу, — сказал он писарю. — От баронессы Варвары Федоровны Лерхен, по доверенности барона Фридриха Ивановича Лерхена, принято двести пятьдесят рублей. В счет обязательства по векселю от… — он заглянул в лежавшую перед ним бумагу и назвал дату.

Писарь заскрипел пером. Сумской тем временем достал из папки сам вексель и размашистым почерком вывел полученную сумму и свою подпись. Поставил дату, приложил печать. Отдельно то же самое сделал на расписке, которую вручил мне.

— Моя жена сказала, что вы слишком заносчивы для столь юной девицы, — произнес он, глядя на меня. — А Карл Иванович, что вы чересчур порывисты и недальновидны. Но сейчас я вижу, что это не заносчивость, а деловая хватка и умение стоять на своем. И не порывистость, а радение за свое дело. Это я понимаю.