Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 9
В чате «ВикторАвто» шёл обычный полуденный трёп. Чат этот жил своей жизнью давно и без меня: сто с лишним водителей, из которых половину я в глаза не видел, а вторая половина не догадывалась, что бывший коллега Гена имеет к названию парка отношение более личное, чем им кажется. Выходить из чата я не стал в своё время сознательно. Лучшей сводки о состоянии холдинга снизу, с асфальта, не придумаешь: наверху могут врать пресс-релизами сколько угодно, а водитель, которому задержали выплату, напишет об этом в чат через минуту.
Сегодня обсуждали подачу — тариф опять перекроили, и старожилы объясняли новичкам, что раньше было хуже, но лучше. Кто-то выложил фото очереди на медкомиссию с подписью «третий час стою, врач один на всех». Вован в четвёртый раз за месяц продавал свою «Оптиму»: «состояние идеальное, не бита, вложений ноль». Под объявлением рыдали в комментариях все, кто хоть раз видел эту «Оптиму» живьём, и спрашивали, ноль вложений — это до или после замены двигателя. Я ел окрошку и листал всё это вполглаза, как листают за обедом газету, — привычный шум, из которого ухо само выхватывает знакомые фамилии.
Потом, в четверть второго, написал Саня Домодедово:
«мужики у брата на работе дурдом полный. он же у меня в головном офисе сидит, у викторовских. говорит вторую неделю страховая всех дрючит запросами. какой-то Ракитин. затребовал ВСЁ по бывшему шефу за последние годы — договоры, полис, допники, командировки, приказы, чуть ли не пропуска на парковку. бухгалтерия воет, юристы ночуют)))»
«страховой бабок жалко, классика))» — отозвался Лёха 748.
«во дают, — написал Вован. — премию хоть выпишут пацанам за сверхурочные?»
«ага. выпишут. грамоту)))»
«а я говорил — шеф живой, — не унимался Лёха. — вернётся и всех этих проверяющих сам уволит))»
«он вернётся и первым делом тариф на подачу вернёт, помяните моё слово))»
Дальше чат покатился к шиномонтажу — кто-то спрашивал, где в Видном переобуться не за конские деньги, и ему уже советовали три адреса, один другого дальше.
Ложка у меня встала на полпути к тарелке. Я положил её обратно, придержав пальцем, чтобы не звякнула о край, — в пустом доме соблюдать тишину было не перед кем, руки решили сами. Под ложечкой сделалось холодно, по-февральски, и окрошка тут была ни при чём.
Я отлистал вверх и перечитал Санино сообщение. Потом перечитал ещё раз, медленно, по словам, взвешивая каждое, — так я в понедельник читал определение суда.
Дежурный запрос страховой выглядит иначе, я таких запросов за прошлую жизнь навидался с обеих сторон стола. Письмо на бланке, исходящий номер, список из пяти пунктов: полис, справка, выписка, месяц на ответ. Таких писем у любой страховой сотни в день, и никакая бухгалтерия от них не воет, их закрывает один клерк между обедом и планёркой. Списком «всё за последние годы», с командировками, приказами и парковочными пропусками, документы поднимает живой человек — человек, у которого есть допуск, время и задача. Пропуска на парковку не запрашивают для галочки. Пропуска на парковку запрашивает тот, кто собирается восстанавливать по дням, где я был, когда, на чём приехал и с кем. Тот, кто сел читать чужую жизнь с первого листа и не намерен пропускать страницы.
И ещё одно слово в этом сообщении весило больше остальных. «Вторую неделю». Я посчитал на пальцах, туда и обратно, надеясь, что ошибся, и ошибся ровно на ноль дней. Вторая неделя запросов означала, что начались они ещё до понедельника — до зала двести четырнадцать, до перерыва и отложенного заседания. Значит, в суд Ракитин пришёл, прочитав про меня целую гору. Он вставал, просил слово и ходатайствовал об отложении, зная обо мне по бумагам больше, чем знали некоторые мои бывшие заместители. Проверка катилась полным ходом, пока я тут выбирал доски, спорил с Палычем про зазоры и жарил сырники.
А где-то в коробках, которые сейчас таскают по головному офису воющие бухгалтеры, лежала моя подпись под допником двадцать третьего года — акваланг, вертолёты. Я поставил её за сорок секунд, между двумя другими бумагами, думая про самолёт, и так удачно тогда пошутил, что до сих пор смеюсь.
Чат уже уехал ниже, к шиномонтажу в Видном. Барон грыз кость в тени и был совершенно счастлив. А я сидел над недоеденной окрошкой и смотрел на весёлую строчку с тремя скобками в конце, застрявшую между тарифами и переобувкой. Вес её в этом чате понимал я один. В головном офисе человек по фамилии Ракитин перелистывал жизнь Макса Викторова, страницу за страницей, и рано или поздно он должен был дойти до Мальдив.
Глава 5
Доедать окрошку я не стал.
Отнёс тарелку на кухню, вылил остатки, вымыл, вытер полотенцем, поставил в сушилку. Вернулся на террасу за ложкой, про которую забыл, и вымыл отдельно ложку. Протёр стол от крошек, до которых не доходили руки со вчерашнего вечера. Руки просили занятия, и я им его выдавал, сколько мог. Потом занятия кончились, я сел обратно за стол, и осталась голова.
Барон под смородиной довёл кость до состояния музейного экспоната и дремал, положив на неё лапу, чтобы не претендовали. До его тишины было метров пятнадцать. Подойти, сесть рядом на траву, привалиться к тёплому боку — и всё это выключится. Я остался сидеть где сидел. Прятаться от этой думы за собаку не годилось. Её надо было додумать до конца, на трезвую голову, без анестезии.
Страх, который поднялся во мне над той окрошкой, был со знакомым привкусом. И знакомость эта пугала отдельной статьёй. Я узнавал метод.
В прошлой жизни у меня работали такие люди. Я сам их нанимал, сам подписывал им бюджеты и сам читал их отчёты. Когда холдинг судился со страховщиками по сгоревшему складу в Твери, мои юристы полгода поднимали документы противной стороны — накладные, журналы, путёвки, табели. Им платили за зацепку. Правда шла бонусом, если попадалась по дороге. Один из них тогда нашёл расхождение в сорок минут между журналом охраны и показаниями кладовщика, и этих сорока минут хватило, чтобы срезать выплату вдвое. Я ему выписал премию и пожал руку. Смотреть теперь на работу Ракитина было всё равно что смотреть в зеркало собственного прежнего ремесла. Из зеркала смотрели хорошо знакомые глаза, и смотрели они на меня.
Дальше шла вторая ступень, и на ней было холоднее.
Ивана я боялся давно, боялся обоснованно, но страх этот был устроен просто. Иван ищет человека. Ему нужен я — живой, установленный, с адресом. Чтобы меня найти, ему требуются совпадения, свидетели, камеры, вся эта долгая полевая работа, на которой он уже полгода буксует. Следствию, чтобы кого-то взять, нужны доказательства.
Страховой, чтобы не платить, достаточно сомнения.
Разница огромная, и вся она играла за Ракитина. Ему незачем искать убийцу. Ему незачем даже искать меня. Ему нужно одно основание — любое, обоснованное, из бумаг. И при этом ровно он, а никто другой, может по дороге к своему основанию раскопать то, до чего Иван не доберётся никогда. Иван работает от приказа и от бюджета Артура. Ракитин работает от документов, и документы у него теперь все. Он восстановит последние сутки моей жизни Максом поминутно. Кто заправлял баллоны. Кто выносил снаряжение на платформу. Кто сослался на головную боль и остался на палубе. Он поднимет судовые документы «Афродиты», трансферы, счета, переписку с дайв-центром — и где-то в этой куче лежит несоответствие, потому что несоответствие лежит всегда, я это знал по своим тверским юристам. Аналитик внутри меня оценил конструкцию и признал её добротной. Гена внутри меня спросил, чего мы тогда расселись, и ответа не получил.
Полгода я гордился, что просчитываю доску на три хода вперёд. Страховую компанию из ковенантов собственного кредита я просчитал через восемь месяцев, по сообщению в чате таксистов, между тарифами и шиномонтажом в Видном. Гроссмейстер, чего уж там.
А потом пришла третья ступень, и вот на ней меня прихватило по-настоящему.
Письмо про фонд.
Я вспомнил его целиком, до последней строчки, я же сам его и сочинял — на непальской бумаге, с присказкой «люблю комфорт», с просьбой сделать взнос публично и до конца месяца. Тогда план казался мне изящным. Укрепить версию, что Викторов жив. Устроить себе обратный канал через отчётность фонда. Дёрнуть Артура за нерв, заставить его публично исполнить волю человека, которого он хоронит. Платёж прошёл, сумма легла в сумму, я тогда решил, что платил сам Артур, перепугавшись сильнее, чем я рассчитывал. Я и сейчас так думал. Проверить это было нельзя.