Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 47

Он вышел через холл на Тверскую. Андрей уже стоял у машины, открыл заднюю дверь и придержал. Орлов сел, дёрнул воротник рубашки, чтобы не задирался, и машина тронулась в сторону кольца. Андрей молчал и в зеркало не смотрел — соображал, когда с шефом лучше не разговаривать.

Орлов повернулся к окну. За стеклом ползли витрины, из кофейни выходила девушка с картонным стаканом и смеялась в телефон, кто-то тащил через тротуар велосипед с пробитым колесом. Ноябрь. Всё упиралось в ноябрь. Человек с долгами и сгоревшим гаражом лёг спать одним, а проснулся другим, и между этими двумя людьми не было ни курсов, ни зоны, ни выигрыша в лотерею, ни покойного дядюшки с квартирой на Кутузовском.

Откуда взялась способность собирать вокруг себя людей, с которыми невозможно поговорить отдельно от него?

Орлов смотрел в окно. Машина влилась в движение, папка соскользнула на сиденье, и он поправил её, не глядя.

Что же с ним случилось в ноябре?

В «Диагносте» я приехал до обеда и ни разу не пожалел, что приехал. Крылов показал мне стены. Стены стояли. Палыч показал мне уровень, приложенный к стене — стояли правильно. Оля показала ролик, где Никита моет мойку, и я тоже захотел так мыть, хотя мойку эту видел каждый день. Мишка ходил за Никитой на полшага сзади и раз пять сказал «нет, смотри, вот так». Гриша с Саней смотрели на «свежую» машину и не разговаривали друг с другом после перекраски «Газели». Обычный день, и я в этом дне был нужен примерно как второй огнетушитель — по правилам положено, а гореть ничего не собиралось.

В обед я сел в бытовке за стол, достал телефон и открыл заметки. Список. Ты у нас по маркетингу.

Куриные бёдра, без кожи, два кило. Индейка — на случай, если бёдра окажутся жирными по чьей-то шкале. Кефир. Лук, много. Лимон. Зелень — укроп, кинза, петрушка, а базилик пусть тоже будет, вдруг мама Леры ест базилик. Рис. Овощи на решётку — перец, кабачок, помидоры. Хлеб. Сыр, который лежит «на когда-нибудь», в этот раз покупать не надо, у нас его два куска.

Стёр индейку. Бёдра остаются. Найдёт жир — значит, найдёт.

Толян заглянул, спросил, обедать буду или как. Я сказал, что буду. Он ушёл переодеваться, а из-за стенки опять запела болгарка.

Телефон завибрировал на столе. Номер незнакомый, без имени. Почему-то я догадывался кто звонит.

— Геннадий Дмитриевич?

— Да.

— Захаров.

Пауза. Я её знал, эту паузу. Он в неё ничего не вкладывал, просто давал собеседнику время понять, кто на проводе, и время это всегда было отмерено точно.

— Если вас не затруднит — подъедьте ко мне сегодня после трёх. Есть разговор.

Глава 21

— Буду, — сказал я. — После трёх. Там же?

— Да, жду.

Захаров отключился, и я ещё секунду держал телефон у уха, слушая пустоту. Потом положил его на стол рядом со списком продуктов. Куриные бёдра, кефир, лук. Захаров. Одно к другому не клеилось никак, но лежало рядом, и я это отметил как факт.

Толян вернулся переодетый, с двумя контейнерами, и поставил один передо мной. Жена ему собирала обед с запасом, и запас этот достался мне. Гречка с котлетой. Я ел и слушал, как он рассказывает про Крылова и уровень, и кивал, где положено. Толян на третьей минуте замолчал и посмотрел на меня поверх вилки.

— Ты чего? Звонил кто?

— Звонил. По делам, к трём надо съездить.

Он кивнул и больше не спрашивал. Толян за эти месяцы выучил, что у меня есть дела, про которые я не рассказываю, и что от расспросов они не становятся понятнее. Гречку доел, контейнер закрыл и сказал, что Никиту сегодня к болгарке приучать будет. Я сказал, что правильно.

В машину я сел без спешки. Спешить было некуда, на дорогу хватало с запасом, и запас этот я собирался потратить на то, чтобы доехать с головой на плечах, без лишнего. Захаров звонил мне сам каждый раз по делу, от которого потом что-нибудь менялось.

Причин у звонка могло быть несколько, и я их перебирал спокойно, как перебирают ключи на связке, не зная пока, от какой двери. Дроздов в Пулково — раз. Захаров его вёл, это я понял ещё весной, когда мне было велено не раскачивать лодку. Дело о признании Викторова умершим — два. Перерыв, страховая, Ракитин с его расследованием. Захарову до Викторова дела не было никакого, ему был нужен Каспарян, но Викторов и Каспарян лежат в одной коробке, и коробку эту сейчас трясли. Сам Каспарян — три. Юристы с архивом по ночам, свет на Пресне, взнос в фонд. Про взнос Захаров мог знать, он читает новости.

Дальше я себя остановил. Думать можно, гадать — пустое занятие, от него только руль потеет. В прошлой жизни я на такие встречи ездил с готовым сценарием на три хода вперёд и половину этих сценариев выкидывал в первую минуту, потому что человек по ту сторону стола начинал не с того. Захаров начнёт с того, с чего решит начать. Мне оставалось приехать вовремя и слушать. Слушать я умею, этому меня учили дорого.

За Чеховом я поймал себя на том, что уже полчаса еду в правом ряду за фурой и не обгоняю. Обогнал. Фура моргнула мне вслед дальним, по-своему, по-дорожному, и я ей моргнул аварийкой в ответ.

Место было то же, что зимой. Подольск, дворы за трассой, серая семиэтажная коробка с синими стеклопакетами, банк и кофейня на первом этаже. Таких бизнес-центров по области тысячи, и в этом весь смысл. Я поставил машину в дальнем ряду, между чьей-то «Ладой» и микроавтобусом с рекламой пластиковых окон, и с парковки здание выглядело так, будто в нём торгуют канцтоварами и делают печати за пятнадцать минут.

Игорь ждал меня у лифта на первом, кивнул и нажал пятый, ничего не спросив. Коридор наверху был всё такой же — серый ковролин, белые двери без табличек, ни указателей, ни номеров кабинетов. Кулер в углу, рядом стопка пластиковых стаканчиков, и стопка эта с зимы, по-моему, не убавилась. Жалюзи на окнах опущены ровно наполовину.

Игорь открыл мне дверь и остался в коридоре. Кабинет был всё тот же пустой: стол, пара стульев, закрытый ноутбук, на подоконнике кулер поменьше и пачка салфеток. Стены голые.

Захаров встал из-за стола, не торопясь, и протянул руку.

— Здравствуйте, Геннадий Дмитриевич. Присаживайтесь.

Рукопожатие сухое, короткое. Интерфейс молчал. Серо-стальной ровный фон, без единой царапины, я его читал у Захарова с первой встречи и с тех пор ни разу ничего другого на нём не видел. Оно и не удивляло. Люди его профессии либо учатся так держать лицо изнутри, либо уходят из профессии.

Я сел. Стул был из дешёвых офисных, с жёсткой спинкой и с колёсиком, которое ходило туго, и стоял он так, что свет из-под поднятых наполовину жалюзи падал мне на лицо, а Захарову — на затылок. Классика. Я мог бы попросить пересесть, но это уже был бы ход, а ходов я сегодня делать не собирался.

— Слушаю вас, Игорь Андреевич.

Он не ответил сразу. Пододвинул к себе папку, лежавшую на столе, но открывать её не стал. Просто положил на неё ладонь. Папка была тонкая, в такие кладут два-три листа, и я на неё старался не смотреть.

— Вас ничего не удивляло в последнее время?

Он спросил и замолчал. Не смотрел на меня в упор, смотрел куда-то на уровень моего плеча, и в тишине слышно было, как за стеной кто-то печатает на клавиатуре с западающей клавишей. Пауза стояла и не кончалась. Он её держал, как держат дверь открытой, не подгоняя.

Ну, здравствуйте. Вот, значит, как мы начинаем.

Я откинулся на стуле. Спинка была неудобная, в лопатки упиралась перекладина, но я на неё не обратил внимания и стал думать. Не о том, что ответить. О том, что он спросил. «Удивляло» — слово выбрано точно, и выбрано не случайно. Я за последние недели удивлялся много. Просто удивление это шло россыпью, и складывать его в одну кучу я себе не разрешал, потому что куча выходила слишком удобной. А удобным выводам я не доверяю с тех пор, как один такой вывод стоил мне баллона воздуха на двадцати трёх метрах.