Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 44

Обратно за руль сел я. Голова к этому времени стала совсем моей, и коньяк остался только в памяти, где ему и место.

Лера сняла босоножки, подобрала ноги на сиденье и откинулась на подголовник. Первые полчаса мы ехали молча, и тишина эта была другая, чем утром на кухне — та стояла между нами стеной, а эта просто лежала в машине, как третий пассажир, которому ничего от нас не нужно. Интерфейс показывал у Леры ровную лазурь и в глубине — серебряную нить, ставшую за день чуть толще. Смотреть на неё я себе по-прежнему не разрешал.

— Давай сегодня устроим нормальный ужин, — сказал я. — Не на бегу и не над раковиной. Камин затопим. Телефоны в вазу, как тогда.

Она повернула голову, не поднимая её с подголовника.

— Похмелиться решил?

— Исключительно в лечебных целях. — Я улыбнулся.

Лера фыркнула в кулак, попыталась это дело придержать, но не смогла и засмеялась.

— Дурак, — сказала она, промакивая уголок глаза мизинцем, чтобы не размазать. — Ладно. Ужин. Но огурцы солю я. Ты в засолку не лезешь.

— Даже не собирался.

— Собирался. У тебя такой взгляд был, когда бабушка про хрен говорила. Ты уже что-то придумал.

— Я по маркетингу, — сказал я с достоинством. — И по логистике.

— Логистика у тебя вон, на заднем сиденье. Три пакета.

Мы проехали Чехов, я свернул к месту, где продавали лисички. Купил небольшое ведерко. Лера вопросительно подняла бровь.

— Мы же договорились об ужине? Предлагаю жареную картошку с лисичками — быстро и вкусно.

Лера улыбнулась и утвердительно кивнула.

Потом проехали заправку, потом длинный кусок дороги, где справа шли сосны, а слева тянулось поле с копнами. Она молчала и смотрела вперёд, и я видел, как в её лазури что-то ворочается — медленно, тяжело, как разворачивается фура на узком дворе.

— Барона я никуда не отдам, — сказала она наконец.

Я не сразу сообразил, о чём речь. Огурцы, засолка, Соломатина — а она за эти километры, оказывается, ехала совсем в другую сторону.

— В пятницу, — пояснила она. — Он останется дома. Днём уж на улице побудет, а вечером в доме, как всегда. Если маме будет невмоготу — Ты или Тимур его на час уведёт погулять к реке. Дальше пусть привыкает.

Голос у неё был обычный, рабочий. Так она говорила про отгрузку, которая уйдёт в срок независимо от того, что думает по этому поводу склад.

— Хорошо, — сказал я.

— Ты не спросишь, не передумаю ли я к четвергу?

— Не спрошу.

— Почему?

— Потому что ты уже решила. А передумаешь — так тоже твоё право, дом твой, собака наша. — Я перестроился и пропустил вперёд «Газель», у которой правая задняя фара мигала красным по моему интерфейсу вместе с тегом про ступицу, и мысленно пожелал водителю доехать. — Я к тому, что решение принимаешь ты. А не я и не твоя мама. Всё остальное — детали.

Она посмотрела на меня сбоку, долго, и ничего не сказала. Серебряная нить у неё внутри за этот взгляд стала заметно толще.

— Она будет говорить, — сказала Лера. — Не про собаку. Про собаку она вообще ни слова не скажет, она умеет молчать так, что хочется извиниться и застрелиться. Про всё сразу. Про дом, про то, как я выгляжу, про то, что мне тридцать семь и я живу с человеком, который… — Она остановилась.

— Который таксует, — договорил я. — Ничего. Меня уже проверяли на прочность женщины постарше, и я, как видишь, живой.

— Тамара Андреевна тебя любит.

— Тамара Андреевна меня три часа допрашивала про Мартина Идена. Я тогда чуть не сгорел.

— Ты выкрутился.

— Я выкрутился на честном слове и на одной аудиокниге.

Она хмыкнула и снова замолчала, уже без тяжести. К посёлку мы подъехали, когда солнце ушло за деревья и от ворот через дорогу лежала длинная тень.

Барон услышал машину раньше, чем я свернул, и к тому моменту, как открылись ворота, он выскочил на встречу, весь целиком — уши, хвост, лапы, — одно сплошное собачье приветствие. Интерфейс погас, как выключенный из розетки.

Пакеты с огурцами я выгрузил на крыльцо. Барон обнюхал их по очереди, все три, и посмотрел на меня так, что я засмеялся: точь-в-точь как Маркиз у своих хвостиков. Отчёт он принял, но остался при мнении, что могли бы привезти и что-нибудь поинтереснее.

Ведёрко с лисичками я поставил на стол первым делом, ещё в куртке. Лера заглянула внутрь, тронула пальцем рыжую шляпку и посмотрела на меня так, будто я принёс домой котёнка.

— Это же чистить надо.

— Это чистить не надо, это лисички. Их червяк не берёт, отряхнул от хвои, сполоснул и жарь. Переодеваться потом, сначала ужин, я с утра ничего не ел, ты тоже, между прочим.

Готовили вместе. Она чистила картошку, я перебирал грибы над раковиной, снимал прилипшие иголки и листву. Пахло от них лесом и чуть-чуть абрикосом, как и положено правильным лисичкам, и я поймал себя на том, что нюхаю каждую третью. Сковородку я раскалил сухой, без масла, высыпал грибы и дал им пошипеть, пока вода из них не ушла вся, до последней капли. Лера следила за этим с подозрением.

— А масло?

— Потом. Сейчас они плачут, пусть выплачутся. Нальёшь масло сразу — будут вариться в собственном соку, получится серая каша. А так — обжарятся.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Бабушка, — сказал я, и это даже было правдой, только бабушка была не та, о которой она подумала.

Когда сковородка перестала шипеть и грибы стали сухие и упругие, я бросил кусок масла, потом лук, и кухня разом наполнилась таким запахом, что Лера перестала резать и просто стояла с ножом. Картошку я пустил на второй сковороде отдельно, крупной соломкой, на сильном огне и не трогая — она должна прихватиться корочкой, а если её каждую минуту ворошить, выйдет пюре с румяными пятнами. Соединил всё в последний момент, посолил, перчил уже в тарелках. Сметану Лера достала сама, не спрашивая.

Ели за кухонным столом, в чём пришли, она — подобрав под себя ногу, я — навалившись на локти. Разговаривать не хотелось, хотелось есть. Лера съела свою порцию, помолчала и подвинула тарелку ко мне, и я молча доложил ей ещё, и себе заодно.

— Всё, — сказала она, откидываясь. — Больше не могу. Могу, но не буду. Это было лучше любого ресторана, и ты об этом знаешь, поэтому даже не хвастайся.

— Я молчу.

— Ты молчишь так, что слышно.

Пока она относила тарелки, я достал из холодильника сыр — у нас там всегда лежали два-три куска, которые покупали «на когда-нибудь», и это «когда-нибудь» обычно не наступало. Нарезал тонко, разложил на доске, добавил горсть винограда из вазы. Из шкафа под лестницей выбрал бутылку белого, сухого, — к лисичкам красное тяжеловато, а это шло как раз. Штопор нашёлся в третьем ящике, пробка вышла с правильным коротким звуком. Разлил по двум бокалам, немного, на треть, как наливают, когда впереди целый вечер и спешить некуда.

Лера остановилась в дверях кухни, посмотрела на бокалы, на доску с сыром, на меня.

— Так. Я поняла. Я пошла переодеваться, а ты неси всё это к дивану. И камин, Ген. Сегодня нужен камин.

Она ушла наверх, а я собрал доску и бокалы и понёс в гостиную, стараясь не расплескать.

Камин я растопил, пока Лера переодевалась. Дрова были сухие, взялись с одной спички. Лера спустилась в домашнем, с вазой в руках, поставила её на столик у дивана и первой опустила туда свой телефон, экраном вниз. Мой лёг сверху. До завтра он мог звонить сколько угодно — из вазы всё равно не докричится.

Глава 20

Проснулся я в восемь. Половина кровати рядом со мной была холодная. Лера уезжала к пол восьмого, по четвергам и раньше, и я последнее время этого не слышал. Значит, спал. Спал по-настоящему, без коньяка и без вопроса над кроватью.

На тумбочке лежала записка, прижатая моим телефоном. Телефон она, выходит, достала из вазы и принесла наверх, чтобы я не искал. Почерк у Леры мелкий, буквы стоят отдельно, как на складской бирке. «Доброе утро. Омлет на плите, под крышкой. Про продукты к приезду мамы не забудь, список сам придумаешь, ты у нас по маркетингу. Л.» Ниже, другой ручкой, дописано: «Целую». Я перечитал два раза и сунул записку в карман джинсов. Зачем — сам не знаю.