Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 13

Что я стану делать в этот день, я пока не знал. И решил не знать дальше: до такой мысли надо либо дорасти, либо её доспать. Я закрыл ноутбук, снял со ступни Барона, как тёплую гирю, и пошёл в спальню. Лера во сне что-то сказала про растаможку. Я пообещал ей растаможить всё, что потребуется.

С утра в четверг я сбежал от умных мыслей к штабелю за ангаром. После ночи с картотекой хотелось солнца и чтобы руки были заняты делом, в котором нет ни одной инстанции.

Доски привезли ещё на прошлой неделе, под обшивку вольера — сороковка на настил и на щиты. Каркас Толян сварил давно, секциями, чтобы собирать по месту на болтах. Оставалось выбрать, что пойдёт в дело.

Я стянул брезент и начал перебирать. Две первых ушли влево: одна винтом, у другой сучок в кулак, выпадет после зимы. Третью повёл глазом от торца до торца и положил вправо, себе. Свежий срез пах смолой, а вот сыростью тянуло изнутри доски, не с земли, и это мне не понравилось. Руки Гены понимали в дереве больше меня, я им попросту не мешал.

Толян подошёл, когда я добивал штабель. Прогулялся вдоль отобранного ряда, постучал костяшкой, у одной доски поковырял ногтем сучок.

— Эту убери. Треснет через год.

— Она в щит пойдёт, там нагрузки никакой.

— Ну смотри. Через год сам придёшь переделывать, а виноватым выйду я.

Доску я убрал. С Толяном можно спорить о карбюраторах, о дереве нельзя.

— Секции к пятнице докручу, — сказал он. — В кузов войдут лёжа.

Кузов нашёлся через десять минут. У ангара стоял Крылов и ругался в телефон на поставщиков профлиста. Ворота после переделки закрывались как надо, зазор ушёл, настроение у прораба было сносное. Я дождался, пока он договорит.

— Семёныч, «Газель» твоя в субботу с утра живая?

— Живая, куда денется. — Он сощурился из-под кепки. — Надолго?

— Часа на три. Заправлю.

— Бери, ключи в пятницу после работы Толяну отдам, страховка в бардачке.

Вот за это я люблю здешнюю жизнь. Никаких договоров аренды на восьми листах с приложениями. Подошёл и спросил — вся бюрократия.

Домой я двинулся в седьмом часу, и на выезде из Серпухова телефон мигнул заказом. Посёлок Сосновые Дачи, двадцать две минуты, почти по пути. Я взял: крюк выходил маленький.

Они ждали у кофейни на углу, парень и девушка, лет по двадцать обоим. У него рюкзак с ноутбуком, у неё чехол со штативом и сумка, из которой торчала кольцевая лампа. Сели назад, поздоровались вразнобой, он назвал адрес по памяти, с номером участка.

Интерфейс включился раньше, чем я тронулся. От неё шла частая мелкая дрожь, будто воздух в салоне зарябил, и на языке у меня проступил вкус жести. Так фонит паника, которая давно вышла на поверхность и которую человек носит на себе, как мокрую куртку. От него тянуло другим — плотной серой плитой, мазутом без единого просвета. Это было тише её дрожи и заметно хуже. Такой цвет я видел у мужиков, которые всё про себя уже решили и теперь молча считают в уме.

— Выложилось? — спросил он у неё вполголоса.

— Да, только что, вместо двенадцати дня. — Она смотрела в телефон, и экран подрагивал у неё в руке. — Охваты мёртвые, уже видно. Я в прошлом месяце один день пропустила — три недели из ямы выгребала. А тут четвёртый день через пень-колоду.

— Может, обойдётся.

— Дим, интеграция оплачена вперёд. Сроки в договоре прописаны. Обойдётся или нет, решает их менеджер, а он мне утром написал: «Почему в сторис тишина?» Через кофейню и написал, между прочим. Дома я бы этого даже не увидела.

Он промолчал и отвернулся к окну. Плита в нём даже не шевельнулась — этот разговор он в голове прокрутил уже раз двести.

— Далеко живёте от кофейни, — сказал я, приоткрывая дверь в разговор. — Каждый день так катаетесь?

— Четвёртый день подряд, — отозвался парень. — У нас в посёлке связи нет. Совсем. Мобильный интернет глушат в ноль. Месяц назад начал пропадать кусками, теперь вот совсем нету. Позвонить и то через раз.

— Мы год назад туда переехали, — добавила девушка. — Метры дешёвые, тишина опять же. — Она издала короткий звук, отдалённо похожий на смех. — Про тишину сбылось.

— А работа у вас у обоих через сеть, как я понимаю.

— У меня техподдержка, вторая линия, — сказал он. — Работа удалённая, отсутствие на смене считается прогулом, там всё автоматом фиксируется. Сегодня отсидел смену вон за тем столиком у окна, восемь часов на одном капучино. Официантка со мной здоровается, как с роднёй. А у Насти блог, у неё вообще каждый день кормит.

— Кормит, пока выкладываешь без пропусков, — поправила она. — Каждый пропущенный день бьёт по охватам. Алгоритму без разницы, что в поселке сеть глушат. Пропала из ленты — всё, будто и не было тебя. Рекламодатель охваты видит и делает выводы.

Я слушал и заодно считал их экономику, старая часть меня щёлкает цифры сама, разрешения не спрашивает. Два дохода на удалёнке, посёлок без связи, ипотека и никакой подушки под всем этим. Складывалось скверно.

— Платёж-то по ипотеке когда? — спросил я.

— Двенадцатого списывают, — сказал Дима. — Банку без разницы, есть у нас там связь или нет. Списание по расписанию, штраф тоже не опоздает. Единственное, что у нас теперь работает без сбоев.

— А заказчику сообщить, что у вас форс-мажор?

— Так для этого связь нужна. — Он усмехнулся в стекло. — Дурацкая петля получается. В чат смены я пишу из кофейни, а тикеты копятся круглосуточно, никто их за меня не разгребает. К утру система поставит пометку о недоступности. Дальше просто: рейтинг вниз, и когда наверху решат кого-нибудь подвинуть, подвинут меня. Разбираться там не станут, отдадут задачи тому, кто на линии.

— Ага, ты расскажи про бугор, — вдруг сказала Настя. — Расскажи, пусть человек оценит масштаб.

— Да чего рассказывать. — Он всё же повернулся от окна. — За посёлком бугор есть, горка такая, поле начинается. Если заехать на неё и встать мордой к городу, ловит 3G. Одна палка. Иногда две, если ветер правильный, я уже в приметы верить начал. Я туда ночью мотаюсь отчёты заливать. Ноутбук на капоте, телефон раздаёт, и ты водишь рукой над головой, ищешь точку, где палка появляется. Вчера файл четыре раза подряд обрывался на восьмидесяти процентах. Четыре раза, понимаете? Восемьдесят процентов — и по новой. Стоишь в темноте посреди поля, комары жрут, рука кверху затекла.

— Я его в час ночи с фонариком искать ходила, — сказала Настя. — Стоит на горке, рукой в небо тычет. Я сначала перепугалась, потом стояла и ржала. А потом мы вместе стояли и уже никто не смеялся.

Картинка встала передо мной как живая: взрослый человек с профессией и с ипотекой стоит ночью в поле, задрав руку с телефоном, будто удочку закинул и ждёт поклёвки. Двадцать первый век, оптоволоконный, блин. Меня качнуло от смеха к злости, и на злости я и остался.

Настя тем временем снова набрала номер. Послушала длинную тишину, потом опустила телефон на колени и накрыла его ладонью.

— Мама опять недоступна, — произнесла она куда-то в спинку моего кресла. — Третий день.

Дрожь от неё пошла волнами, и жесть на языке стала такой густой, что мне захотелось сплюнуть в окно. Я глянул в зеркало. Она сидела прямая, как на экзамене, и крутила ремешок сумки.

— Родители тоже в вашем посёлке?

— В другом районе, мама, за Окой. У нее связь легла ещё раньше нашего, оператор другой, а история та же. Она с давлением, ей одной подолгу оставаться нельзя. Третий день не слышу её голос, понимаете? Умом-то я понимаю, что там просто севшая батарейка и всё нормально. А ночью лежу и вижу, как она на кухне за тонометром потянулась — и всё. И никто не узнает до выходных. Я раньше субботы туда физически не вырвусь, интеграции горят, нам без этих денег никак. Выбираю между мамой и ипотекой, весело же.

Голос у неё на «весело же» разъехался, и она замолчала, прикусив губу. Дима нашарил её руку и сжал. Плита его на секунду пошла трещиной у самого края.