Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 31

— Возможно, в скором времени так оно и будет, — кивнул Ермолов.

Надо сказать, этот метод чрезвычайно его вдохновил. Видно было, что он радеет о своем деле, и столь эффективный механизм обнаружения следов преступника не мог его не заинтересовать.

— Никогда не слышал ни о чём подобном, — доктор Захаров тоже недоверчиво улыбнулся. — А ведь такая интересная методика должна быть на слуху.

Накануне вечером, размышляя о проделанной днем работе, я подумала о том, что было бы неплохо внедрить этот метод в практику. Может быть, стоит опубликовать статью в научном журнале? Нет, слава изобретателя меня не прельщала. Но если это изобретение состоится на тридцать лет позже, то сколько убийц и мошенников смогут за эти годы уйти от ответственности?

Впрочем, думать об этом именно сейчас явно не стоило. Следовало сосредоточиться на лицах сидевших за столом людей.

— Значит, вы утверждаете, что на записке, полученной Ариной, вы обнаружили отпечатки пальцев кого-то из обитателей этого дома? — уточнил Туманский.

— Именно так, ваше сиятельство, — подтвердил Ермолов. — Там был один отпечаток, но достаточно хорошо читаемый.

— И насколько я понимаю, это не отпечаток пальца кого-то из слуг? Иначе вы вряд ли стали бы уведомлять нас об этом в подобной обстановке.

Да, если бы это был кто-то из прислуги, пристав просто арестовал бы этого человека, даже невзирая на то, что результаты исследования нельзя было бы использовать в суде в качестве доказательства. Простого человека всё равно бы задержали, а уж потом сделали бы всё, чтобы добиться от него признательных показаний.

Но члены благородного семейства — совсем другое дело.

— Да, ваше сиятельство, — снова наклонил голову пристав. — Это был отпечаток пальца мадемуазель Порошиной.

— Ах! — Валерия вскрикнула.

На секунду мне показалось, что она упадет в обморок. Или сделает вид, что в него упала. Но нет, она усидела на стуле. Только лицо ее стало совсем белым. Да нервно-дрожащие пальцы скомкали салфетку так, что та превратилась в шар.

— Надеюсь, вы не осмелитесь предъявить Валерии Сергеевне обвинение на основании столь смехотворных доводов? — а вот лицо доктора Захарова, напротив, покраснело. — Она могла касаться этой бумаги задолго до того, как та была использована для написания записки.

Да, это было самое слабое место нашего доказательства. И я не сомневалась, что Порошина станет оправдываться именно так. Правда, я думала, что она сделает это сама. А сейчас за нее это сделал Захаров. В устремленном на девушку взгляде Василия Петровича была целая гамма чувств.

— Именно я в этом доме покупаю писчие принадлежности, — срывающимся от волнения голосом сказала она. — Я прекрасно знаю, какой сорт бумаги предпочитает дядюшка, какими чернилами и перьями он пользуется. Обычно я покупаю это в канцелярской лавке, что на Конюшенной улице — вы можете справиться там, и ее владелец подтвердит мои слова.

— Господин пристав, вы должны немедленно извиниться перед моей племянницей! — потребовала Татьяна Николаевна. — Надеюсь, теперь, когда вы выслушали ее возражения, вы поняли, что обвинили ее незаслуженно и сели в лужу? Полагаю, этого будет достаточно, чтобы вы удалились из нашего дома и никогда более не беспокоили нас?

Мне показалось странным, что она не заметила очевидного — того, к чему и подводил Ермолов. Зато это заметил другой человек.

— Боюсь, тетушка, что именно сейчас господин пристав станет беспокоить нас еще настойчивей, — усмехнулся князь Муромцев.

— Это почему же? — гневно воскликнула Туманская.

Но князь перевел взгляд на Ермолова, давая возможность ответить ему. И пристав, кашлянув, сказал:

— Потому что объяснение, данное вашей племянницей, недвусмысленно подтверждает то, в чём я был уверен с самого начала — что убийца горничной Горшковой связан с этим домом. Иначе как бы он получил доступ к писчей бумаге, которую купила мадемуазель Порошина?

Глава 43

Возможно, дискуссия за столом продолжалась бы и дольше, но я заметила, что Георгию Николаевичу стало хуже, и громко сказала, что хозяину дома нужен отдых.

Впрочем, Ермолов уже сказал то, что хотел, и получил ответы на некоторые свои вопросы, так что он не стал спорить и откланялся. Но разговор за столом не стих и после его ухода.

— Всё это началось с вас, мадемуазель Ларина! — выкрикнула Валерия Сергеевна. — Это вы подняли ту бурю, плоды которой мы сейчас пожинаем.

Мне показалось, что это выражение у нее вышло не совсем правильным с точки зрения русского языка, но сейчас было бы глупо вступать в словесную риторику.

Девушка была близка к истерике, и я понимала, что если я отвечу ей, то эта истерика наверняка случится. Поэтому я решила промолчать. Тем более, что мне действительно следовало отвести Туманского в его комнату.

— Валерия, прекрати! — неожиданно одернул Порошину князь Муромцев. — Сейчас тебе следует подумать о себе! Будет неплохо проконсультироваться у поверенного, который сможет подсказать тебе, как правильно себя вести и что говорить, отвечая на вопросы пристава.

— Не думаете же вы, ваше сиятельство, — возмутился Захаров, — что Валерии Сергеевне будет предъявлено обвинение на основании столь смехотворного доказательства? Ее ничто не связывало и не могло связывать с погибшей горничной. А доступ к бумаге был и у слуг. Разве не так?

Я впервые видела Василия Петровича в таком состоянии. Щеки его раскраснелись, а лоб вспотел. Уж слишком близко к сердцу он принял это обвинение. И мне подумалось, что он, должно быть, питает к мадемуазель Порошиной сильные чувства. Но если так, то мне было его жаль — вряд ли эта барышня захочет ответить взаимностью скромному доктору. Она явно куда более амбициозна.

Но оставаться и долее в столовой зале мы с Туманским уже не могли, так что я, поддерживая его под руку, помогла ему встать из-за стола. А вслед за нами вышел и доктор.

Мы с Василием Петровичем довели графа до его спальни, где тот переоделся и лег в постель. Захаров накапал в стакан с водой еще валериановых капель.

— Полагаю, ваше сиятельство, вам это сейчас не помешает.

Туманский безропотно выпил. Он за время обеда устал не столько физически, сколько морально. Насколько непросто ему было осознавать весь ужас того, что творилось в его собственном доме.

— Надеюсь, Георгий Николаевич, вы не позволите приставу и дальше порочить имя вашей племянницы?

Я укоризненно посмотрела на Василия Петровича, не понимая, зачем ему вздумалось продолжать этот разговор еще и здесь. Он как никто другой должен был понимать, как его пациент нуждается в отдыхе и спокойствии.

— Разумеется, доктор, разумеется, — кивнул Туманский.

Он закрыл глаза, и Захаров, шепотом попросив меня посидеть с его сиятельством и ночью, собрался домой.

— Я бы и сам подежурил здесь в эту ночь, но у одной из моих пациенток ожидаются сложные роды, и я хотел бы навестить ее и этим вечером, и завтрашним утром.

— Не беспокойтесь, — сказала я, — я заночую тут. Но буду вам благодарна, если вы заедете к моим родным и предупредите их об этом.

Он заверил меня, что непременно заедет, и ушел. А Георгий Николаевич тут же «проснулся».

— Анна Михайловна, вам совсем ни к чему оставаться тут, подле меня. Я велю заложить экипаж, и Захар отвезет вас домой.

— Вот уж нет! — возразила я. — Мне совсем нетрудно посидеть с вами. Может быть, мы что-нибудь почитаем? Хотите, я подберу книгу на свой вкус? А вы посмеетесь над тем, какую литературу предпочитают барышни.

Мы оба рассмеялись.

— Нет, мадемуазель, сегодня я предпочту обойтись без чтения. И вам вовсе не обязательно отвлекать меня от той темы, которая, я уверен, расстроила и вас тоже. Полагаю, теперь уже бессмысленно делать вид, что бедняжку Арину убил кто-то посторонний. Как бы мы ни относились к господину приставу, но он прав в том, что записка, которую получила горничная, была написана кем-то, кто имел доступ к бумаге, что была в моем доме. Кажется, вы ничуть этим не удивлены?