Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 28

Я нахмурилась. Татьяна Николаевна не производила на меня впечатление человека, который мог полностью себя кому-то посвятить. И, кажется, Туманский почувствовал мое настроение.

— Да, Татьяна Николаевна порой бывает чересчур прямолинейна и даже груба. Но за внешней суровостью скрывается доброе сердце. Знали бы вы, Анна Михайловна, как много внимания она уделяла нашим племянникам, когда те были еще детьми. Они рано лишились родителей, и я смею надеяться, что наш дом стал для них родным. И в этом немалая заслуга моей сестры.

— Значит, вы воспитали всех троих? — удивилась я.

— Да, так получилось, что и я, и Катенька решили приютить осиротевших детей. Сначала умерла моя старшая сестра Арина. Лерочка тогда была еще очень юна. Разумеется, не было никаких сомнений, что мы должны были взять ее к себе. Я признаю, что у нее непростой характер, но тут, наверно, как раз сказалось влияние Татьяны Николаевны — моя сестра полагала, что девочку не стоит баловать, ведь только так, по ее разумению, можно было привить ей подлинное благородство и хорошие манеры. Мы с Катенькой старались поступать по-другому, но трудно сказать, кто из нас был прав. В доме было трое детей, и все они выросли со своими характерами.

Он облизал пересохшие губы, и я вскочила и сбегала на кухню за свежим чаем. Я боялась, что когда я вернусь, у графа переменится настроение, и он не станет продолжать рассказ, а мне, признаться, хотелось послушать про Муромцевых.

Но нет, выпив полстакана чаю, его сиятельство снова заговорил:

— А Андрей и Верочка дети брата Екатерины Андреевны. Князь Муромцев получил тогда назначение на Кавказ (он состоял на дипломатической службе), и он уехал туда вместе с супругой. А их дети остались тут. Андрей как раз поступил в императорский царскосельский лицей, а Верочка была еще совсем крохой, и Муромцевы посчитали, что такое далекое путешествие будет для нее тяжело. Они оставили ее у нас дома и собирались приехать за ней через несколько месяцев. Но этому не суждено было случиться — в горах они попали под камнепад и погибли.

Он на некоторое время замолчал, должно быть, читал молитву, потому что губы его беззвучно шевелились. А потом вздохнул:

— Не мне судить, насколько хорошо мы воспитали Андрея, Верочку и Леру. Но мне кажется, что они выросли достойными людьми. И я надеюсь, что мы с Катенькой и Таней действительно стали для них семьей.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, ваше сиятельство, — сказала я.

Он удовлетворенно кивнул и попросил принести ему немного супа. Я тут же снова помчалась на кухню. Он не так часто просил еду сам, обычно мне приходилось уговаривать его что-нибудь съесть. Так что я была рада, что эти воспоминания пробудили его аппетит.

— А на характере Андрея сказалось то, что он рано стал главой семьи — княжеский титул накладывает определенные обязанности, и он вынужден был соответствовать тому, чего ждало от него общество, — Георгий Николаевич вернулся к нашему разговору после того, как съел полтарелки наваристой ухи.

Мне хотелось сказать, что общество вряд ли требовало от него становиться бесчувственным сухарем, но это расстроило бы его сиятельство, поэтому я промолчала.

Глава 39

На следующий день мы с графом Туманским собирались выйти на прогулку. Конечно, о полноценной прогулке пока еще не могло быть и речи, но Василий Петрович разрешил нам ненадолго выйти на балкон. Для его сиятельства, который уже несколько недель вообще не бывал на свежем воздухе, уже и это должно было стать событием.

Сам доктор тоже хотел при этом присутствовать, так что пришел к своему пациенту, как и было условлено, к девяти часам утра. Погода стояла чудесная, ярко светило солнце. Но Захаров всё равно настоял, чтобы его сиятельство надел теплый халат, а под него — еще и жилет.

— И не долее пяти минут, — строго сказал он.

Туманский послушно кивал — ему хотелось вновь увидеть городские улицы и людей на них. Он так долго был оторван от внешнего мира, что очень хотел снова соприкоснуться с ним, пусть даже и всего лишь с балкона своего дома.

На балконе стояло кресло, но Георгий Николаевич предпочел стоять, опираясь на ограждение. На его лице сиял восторг. И, замечая это, я и сама радовалась этому как ребенок.

Но всё изменилось, когда к дому подъехала пролетка, в которой мы издалека заметили одетого в форменную одежду мужчину.

— Не тот ли это пристав, что уже приходил к нам? — спросил Туманский.

— Тот самый, — подтвердила я.

Теперь сомнений уже не было — господин Ермолов направлялся именно сюда, и судя по решительному выражению его лица, направлялся отнюдь не просто так.

Мы услышали, как он попросил доложить о нём хозяину дома.

— Если хотите, ваше сиятельство, я скажу ему, что запрещаю вам пока всякие беседы, — предложил Захаров. — Уж вас-то он вряд ли подозревает в убийстве горничной, а значит, вы совершенно не обязаны отвечать на его вопросы.

Но Туманский покачал головой:

— Нет-нет, я поговорю с ним. Разве не должны мы содействовать ему в поимке преступника? Я полагаю, он всё еще склонен обвинять в этом кого-то из обитателей моего дома. Я же желаю, чтобы он как можно скорее понял, что мы тут совершенно ни при чем.

Я помогла Георгию Николаевичу устроиться в кровати, а потом пригласила в комнату пристава. Доктор Захаров тоже остался тут, готовый вмешаться в любой момент, как только почувствует, что его пациенту станет хуже.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, за то, что согласились меня принять, — чуть поклонился Ермолов. — Мое сегодняшнее прибытие сюда вызвано вновь открывшимися обстоятельствами, о которых я хотел поговорить именно с вами как с хозяином дома.

— Я слушаю вас, господин пристав. Что же нового вам удалось узнать?

Гость сначала не слишком довольно покосился в нашу с Захаровым сторону, но всё же не стал возражать против нашего присутствия.

— Мы нашли записку, которую убийца написал Арине Горшковой, — сообщил он.

— Вот как? — я не смогла сдержать удивления. — И где же вы ее нашли? И почему нашли только сейчас?

Наверно, мне следовало промолчать, но его слова и в самом деле показались мне странными. Насколько я знала, нового обыска в доме не проводилось.

— Это хорошие вопросы, госпожа Ларина, — похвалил Ермолов. — Дело в том, что записку Горшкова засунула в подгиб своей юбки. Простите, не знаю, как это правильно называется. Юбка была ей длинна, и она ее подогнула на целую ладонь. И вот туда-то она и положила бумажку. Похоронили девушку в другой одежде. А родных, которые захотели бы забрать ее вещи, у нее не было. И обнаружили мы записку только сейчас, когда решили отдать одежду нищим.

— И что же было в этой записке? — полюбопытствовал Туманский. — Не случайно же, что после ее обнаружения вы снова пришли к нам?

— Вы же понимаете, ваше сиятельство, что я не могу раскрыть всех подробностей. Могу лишь сказать, что автор записки назначил девушке встречу в парке примерно на том месте, где и было впоследствии обнаружено ее тело. И записка эта не была доставлена почтовой службой, ибо никакой корреспонденции ни в тот день, ни ранее Горшкова не получала. А поскольку это был ее рабочий день, и она никуда до того из дома не выходила, то передать ей записку могли только здесь, в вашем доме.

Я молчала, пытаясь осмыслить то, что он сказал. Граф сумел возразить приставу быстрее.

— Но зачем бы кому-то, кто живет в этом доме, вообще было писать ей записку и оставлять против себя такое доказательство? Гораздо проще было бы условиться с Ариной устно. Любой из здешних обитателей легко мог вызвать горничную к себе и договориться с ней о встрече в парке.

Это звучало очень логично. Но Ермолов упрямо свел брови над переносицей.

— Возможно, этот человек не хотел привлекать к себе внимание. Насколько я понял, зоны ответственности между слугами в вашем доме четко распределены, и если бы эту горничную вызвал к себе в комнату тот, кто обычно не пользовался ее услугами, то это непременно кто-нибудь бы заметил.