"Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 334

Глава 17

Зашла в баню одна Варя – вышла совсем другая. Эта новая Варя совсем не хотела быть битой миром. Она готовилась сама управлять своей судьбой и брать всё то, что даёт ей жизнь. Она и раньше хотела всего самого лучшего и побольше, но сейчас была полна решимости не ждать милостей у судьбы.

Перво-наперво Варя перестала заплетать косу. Верила в колдовскую силу своих волос цвета потемневшей меди, рассыпала их по плечам, с удовольствием чувствовала их приятную тяжесть. Вторым делом укоротила юбку – старую просторную крестьянскую одежду, бившую по ногам при ходьбе и тяжелевшую от росы, набранной с утра с высокой травы. Варя давно уже мучилась с ней, а сейчас отрезала от нее кусок длиной в локоть и открыла миру стройные щиколотки. Сейчас они были затянуты в её старые зимние ботинки, в которых она приехала в барский дом, а летом будут по-крестьянски босыми. Свобода!

Из отреза ткани, получившейся от подола, сшила Лидочке платьишко. Кроила, примеряла, сшивала лоскуты, и теперь девочка топала по избе в синем платье из хорошей, добротной ткани. Пришила спереди дочке кармашек, куда та с удовольствием складывала свои нехитрые игрушки да найденные во дворе камушки.

Всё чаще пропадала в лесу, с удовольствием разминая ноги, вдыхая запах новеньких, светло-зелёных листочков. Соскучилась за зиму по свободе и одиночеству – в избе остаться наедине со своими мыслями было очень сложно, да и ребёнок не давал прохода. Мамкал, висел на руках, требовал внимания. А сейчас, по весне, в лесу никого из людей не было, и Варя мысленно пила весенние соки, эту молодую яркую природную энергию, и расцветала.

После своего банного заговора с удовольствием отметила, как изменился Синицын. Молодой красноармеец слушался её беспрекословно, исполнял любые прихоти. Варя, грешным делом, даже иногда придумать не могла, чем бы себя потешить. Что с него взять-то?

А вот Соколов на глаза не попадался. Выезжал с мужиками на пашню, готовился к посевной, проявил свою недюжинную хозяйскую хватку. Будучи городским, умело пользовался советами тестя и васильевских старожилов, потому и снискал себе уважение не только бедноты, но и крепких, зажиточных мужиков. Вместе делили угодья, распределяли, кто где сеет. Смело несли мужики ему семенной материал, знали, что он теперь местный, во вред деревне не сделает ничего.

Варя же злилась этой его деловитости. Когда была дома – выглядывала в окно, сторожила лихую рыжую голову. Хотела видеть его, ловить взгляд на себе, чувствовать внимание. Но не получалось его встретить, как ни старалась. Будто оттолкнула от себя его колдовством, а не приманила. Днём делала запасы, развешивала пучки, растирала в каменной ступке кору и сушеные грибы, нарезала кружочками корнеплоды и расстилала на оконце, под весеннее солнышко. А ночами грезила о Матвее, гладила своё тело, умирала от любви и желания. Бурлила молодая кровь, просила ласки и душевного тепла. Не хотела быть для него любовницей, мечтала быть жизнью его, кровью его, чтобы не мыслил себя без неё. Без устали заговаривала его, призывала, молила о любви. Под утро забывалась беспокойным сном, но и на рассвете просыпалась разбитая, с мутными снами.

Вот и сегодня снилось ей, что она носит его ребёнка. Гладит живот, где прощупываются уже ручки и ножки ребёнка, шевелятся, несильно толкая её в бок. И он рядом – рыжий, счастливый, зелёные глаза смеются, ласкают лицо. Проснулась – аж сердце зашлось. Лежала, пялилась в потолок и думала, что такой мужик как он – надёжен, как скала. Не бросит, не предаст. Не оставит одну с дитём. Будет любить, холить и лелеять. Плакала от отчаяния, что он – чужой. Матрёнин, не её. И только страшное, немыслимое может их соединить. И не может она это страшное сотворить, потому как не простит. Не примет он, если по её вине что-то случится с Матрёной. А значит – снова мечтать, просить небо, выглядывать из окна в надежде поймать его взгляд.

Очнулась от мыслей, встала, наскоро поела рисовой каши. Синицын откуда-то приволок небольшой полотняный мешочек этой крупы, и теперь у них был рисовый суп, рисовая каша, рисовые лепешки. Лидочка уже воротила нос, а она была рада до обеда ходить сытой, с приятной тяжестью в желудке.

Потом умылась колодезной водой, распустила заплетённые на ночь косы, расчесала медные завитки. Пощипала щёки, покусала губы, накинула на плечи неизменный платок. Влезла в башмаки и крикнула Федоре:

– Я в лес! Сегодня надо листьев подснежника набрать, а то солнышко пригревает, скоро они станут совсем непригодными.

– Иди, иди, уж могла бы и не говорить, итак целыми днями пропадаешь, – проворчала из комнаты Федора. Варя понимала, что на самом деле она рада, что опять весь день проведет со своей ненаглядной Лидушкой, поэтому угрызений совести не испытывала.

Хлопнула дверью и двинулась в лес. Шла и мечтала, что навстречу ей попадётся неуловимый Соколов, и она спросит у него какую-нибудь ерунду, а сама будет стоять и смотреть, любоваться его зелёными наглыми глазами, его статью, широтой плеч и представлять, как эти руки обнимают её тонкую талию.

Тряхнула кудрями, отгоняя непрошеные мысли. Зашла под свод сосен, вдохнула полной грудью. Стало полегче. Отступил морок, рассеялись грешные мысли. Взгляд стал привычно цепляться за травы да свежую янтарную смолу – пора уже было пополнить запасы. В лесу было прохладно, и Варя поежилась. Быстро шла к заветной полянке, где видела целое зелёное море подснежников, уже отцветавших. Поэтому и торопилась. Тропинка была широкая, расхожая, двухколейная. Здесь проезжали телеги за дровами, лежала часть пути до железнодорожной станции. Варя всегда торопилась скорее пройти эту дорогу и углубиться в лес, где точно никого не встретишь.

Но сегодня ей не повезло – за спиной услышала стук копыт – её догонял всадник. Не успела повернуть голову, как почувствовала, что сильная рука подхватила её с земли и как пушинку посадила впереди себя. Больно ударилась о луку седла, замахнулась, чтобы отбиться, да так и замерла – брызнуло на неё с зелёных глаз веселье и широкая довольная улыбка.

– Пусти! – ради приличия сказала Варя. Сама же чуть не задохнулась от счастья. Матвей тронул поводья и пустил лошадь неспешным шагом по лесу.

– Не пущу! В кои веки решил подвести лесную кикимору, – захохотал он и дёрнул её за длинную прядку. – Чего лохмы распустила? Ходишь по лесу как ведьма, кудрями трясёшь. Лешего в грех вводишь.

– А хоть бы и ввожу, тебе-то что? – огрызнулась Варя, а сама, будто бы от немощи, прислонилась спиной к широкой Матвеиной груди и ощутила, как согрелось сердце. Хотелось сидеть вот так вечно и не шевелиться.

– Так украдёт тебя, что с дочкой будет? – продолжал Матвей и будто бы случайно перехватил повод так, чтобы чувствовать внутренней частью руки нежное Варино плечо.

– Ну вы с Матрёной чай не бросите сиротку, – ехидно проговорила и замолчала. Нарочно упомянула жену, чтобы посмотреть на его реакцию. Но Матвей был невозмутим:

– Не бросим. Но и ты одна не ходи. Мало ли лихих людей по лесу бродит.

– А я лес лучше их знаю. Где надо – схоронюсь. Даже ты меня не найдёшь, – хвастливо заявила Варя и скомандовала: – Здесь меня опусти, вон подснежники видишь – собрать мне надо.

Попыталась соскользнуть с седла сама, но Матвей придержал. Спрыгнул, подставил руки и поймал её в объятия. Но, памятуя о прошлой встрече, тут же отстранился, продержав её не дольше приличного.

Варя тут же перехватила сумку и отошла подальше от лошади. Лукаво посмотрела на Матвея, не отводя глаз от его красивого лица:

– Ну, спасибо, что подвёз, Матвей Ильич. Век не забуду, – и склонилась в шутливом поклоне.

– А я никуда не спешу, – проговорил он и сорвал с поляны травинку, прикусив её зубами. – На прогулку приехал, лесные угодья осмотреть.

Варя не поверила ему ни на грош. Но осознавать, что потащился за ней в лес в такую рань, было приятно. Варя притворно нахмурилась: