"Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 313

Варя встала, прибрала постель и пошла в сени умываться. Никто с вечера воды, конечно, не принёс. Пришлось обуваться и топать с вёдрами до колодца. Там, ни на кого ни глядя, также молча, как и Варенька, подходили бабы и набирали воды. Затем, не поднимая глаз, шли по своим домам. В воздухе висела непривычная тишина.

Варенька бодро добежала до избы с вёдрами, растопила печь и поставила вариться пшённую кашу. Умылась, переплела косу и присела к окошку ждать. Но посидеть удалось недолго – прибежала Федора с довольной Лидушкой, которая жевала что-то запрятанное в кулачке. Это оказалась льняная тряпица с пережёванным хлебом, которую ребенок посасывал и пытался грызть своими розовыми дёсенками. Варя, едва взглянув на дочь, тут же опять мыслями унеслась к мужу. Где он? Не навсегда ли уехал, не попрощавшись? Увидит ли она его ещё сегодня?

Рассеянно взяла дочь, спустила с плеча блузку и дала той грудь.

– Федорушка, расскажи хоть, что в селе происходит? – не утерпела, напустилась с расспросами на крестьянку.

– А что происходит? Снова власть поменялась. Были красные, теперь вона белые пришли. Красных за селом расстреляли, поставили теперь своего старосту, из зажиточных. Георгия, Прохорова сына. Он теперь у нас за главного, – важно произнесла Феодора с философией человека, много чего повидавшего на своём веку и уже ничему не удивлявшегося.

– А отряд-то, отряд уехал? – нетерпеливо перебила её Варвара. – Толенька здесь ещё?

– А где ж ему быть? – удивилась Федора. – Конь, чай, вон в конюшне стоит, да и не уехал бы он, не попрощавшись. Ты бы, Варенька, не горевала, а лучше бы руки чем заняла.

Федора впервые назвала её на «ты» и Варенькой, и уже по одному этому она поняла, что мир изменился навсегда. Она больше не госпожа, а приживалка у неграмотной крестьянки, несмотря даже на свержение красной власти в деревне. И держат её здесь не из чувства долга, не по многовековой крестьянской привычке подчиняться, а из личной прихоти и привязанности не лично к ней, а к её дочке – крохотному несмышлёнышу, остервенело трущему зудящие десны грубой тряпицей.

Варенька вздохнула и молча поднялась со своего места у кухонного окна, держа юркую девчонку на руках. Делать ничего не хотелось. Пойдёшь за птицей прибирать – и когда вернётся Толенька, то обнаружит её, пахнущую куриным говном, в роли нищей крестьянки. На огород поспешишь – и там перемажешься землей, да руки покроются несмываемыми чёрными земляными полосками, ногти забьются деревенской пылью. Как никогда остро ощутила Варенька своё новое положение, когда нет ни сил, ни повода заботиться о красоте. Но с появлением мужчины ещё жальче становится загубленной красоты и принесенной в жертву грубой работе свежести.

Но долго метаться ей не пришлось. Скрипнула дверь в сени, послышались твёрдые шаги и в проёме появился её Толенька. Свеж, чисто выбрит, подтянут. Военная форма сидит на нём ладно, позвякивает оружие, сапоги ярко начищены. Варенька невольно залюбовалась.

– Варенька, душа моя! С добрым утром! – привычно клюнул её в щёку, пощекотал Лидочку и добавил: – Собирай ребёнка, поедем в церковь метрику ей выписывать.

Варенька встрепенулась, забегала, думая, что же ей надеть. Потом вспомнила, что наряжаться ей не во что, и поплелась за довольной Лидочкой, оставленной на руках у отца. Зеркала в доме не было, поэтому она наугад пригладила руками волосы, накинула на голову косынку на деревенский манер и засеменила вслед за мужем.

Пока шли по деревне, Лидочка восхищённо рассматривала окружающих. То мужик на деревне проедет, то бабы заведут песню, пока на огороде полют грядки. С раннего утра жила деревня, пока не жарко, спеша переделать домашние дела. Как будто и не было тут никакой смены власти, всё тихо-мирно катилось по заведённому раз и навсегда сценарию.

Вот и церковь. Простая, деревянная, с одной невысокой колокольней. Внутри тихо и пахнет сгоревшим воском. Старушка в платочке жалобно всхлипывает перед иконой. Толенька с дочкой на руках пошёл искать батюшку, а Варенька уставилась на иконы и почувствовала вдруг, как в горле образовался комок, а в глазах собрались непрошеные слёзы. Почувствовала себя так, будто вернулась под очи грозного, но справедливого отца, будучи нагрешившей, наблудившей дочерью.

Последний раз была в церкви на Танечкиных похоронах. Стояла дальше всех от гроба, погрузившись в молчание. Глаза были сухи, в груди клокотала злость на сестру, оказавшейся такой слабоумной. Её никто не обвинял, не осуждал вслух. Но в глазах всех присутствовавших она была убийцей, и Варенька это чувствовала. Хотелось скрыться, убежать, и она всеми правдами и неправдами уговорила тогда мужа уехать в Петроград, подальше от родителей и друзей семьи – всех тех, кто знал, что у неё когда-то была сестра.

А вот сейчас, стоя перед безымянной иконой в неизвестной для неё церкви, внезапно ощутила всю ту боль, которая затаилась в сердце. Хотелось плакать, рвать на себе волосы, отмаливать свой грех. Особенно от того, что сразу же после свадьбы поняла она, что не может любить ворованного мужа, не таким он оказался, каким рисовался ей перед свадьбой. И только сейчас, когда она научилась наслаждаться своим замужеством, признала этого мужчину своим, ей стало невыносимо стыдно перед Таней и загубленной юной жизнью. Слёзы жарким потоком текли из глаз, очищая сердце и вымаливая у сестры прощение. Губы беззвучно шептали слова сожаления и покаяния. Боль разливалась по всему телу и невыносимо было Вареньке терпеть её, стоя перед всё понимающими глазами православных святых. Но она стояла.

Вернулся Толенька, осерчавший на священника. Тот упрямился, не хотел вписывать Лидочку без крещения в метрическую книгу. Но Толенька приказал Варе бежать за Федорой и вести её сюда, а сам велел батюшке готовить купель и крестить дочку здесь и сейчас.

Обрадованная Варенька выскочила из-под внимательных взглядов с икон и понеслась по деревне обратно к дому. Пока бежала, слёзы высохли, а она ощутила прилив сил и молодой задор, свойственный любому здоровому организму после бега. Запыхавшись, влетела в избу и с порога закричала:

– Федорушка, собирайся в церковь, будешь крёстной мамой моей Лидочки!

Та по обычаю всплеснула руками, но быстро накинула платок и засеменила вслед за Варей. Пока шла, причитала и утирала глаза платочком:

– Ох, как же хорошо! А то не окрестили мы-то ее с тобой, Варварушка, так хоть папка сообразил. Отец Никодим больно строг, боялась я к нему-то идти. А теперь и Лидушка под Богом ходить будет.

Варенька её подгоняла и сама шла, радуясь, что кто-то большой и сильный опять решил её жизненное затруднение. Теперь всё будет хорошо. Когда зашли в церковь, и купель, и пара прислужников во главе с батюшкой были в сборе. Федора взяла Лидушку на руки и встала перед батюшкой.

– Благословен Бог Наш всегда – ныне и присно и во веки веков! Аминь, – пробасил священник и привычно уткнулся в молитвенник.

Пока шло таинство, Толенька держал за руку свою супругу и жарко молился. Просил, чтобы довелось хоть ещё раз свидеться с женой и дочкой, благодарил за обретённую семью. Молил, чтобы Бог оградил от бед его матушку с батюшкой, о чьей судьбе он не знал до сих пор, но надеялся разузнать как можно скорее. Лидочка всплакнула, когда её окунули в прохладную купель, но быстро утешилась у крёстной матери на руках. Федора сияла.

Когда служба закончилась, свечи были потушены, а батюшка удалился, поблагодарив за золотой царский червонец, семья Гавриловых поплелась обратно в избу.

У самой калитки Толенька развернул Варю к себе лицом и крепко, в губы, поцеловал.

– Мне пора уезжать, моя милая. А ты не грусти. Держись Федоры, береги Лидочку. Я дал Федоре денег на хозяйство, вы ни в чём нуждаться не будете. Как только разузнаю что-то о твоих или моих родителях, пришлю письмо. А сейчас… помни, что я тебя люблю, не грусти, живи счастливо!

И он, не дав ей и слова сказать, развернулся и пошёл к коню, привязанному у изгороди. Только сейчас она заметила, что конь осёдлан, на боку болтается сумка, а сам Толенька полностью готов к поездке.