"Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 194

Горячее и впрямь выглядело не очень — сероватая масса пюре, политая коричневой жижей со странными мясными кусочками. Так в моём мире выглядели хорошие кошачьи консервы и порошковое пюре из пакета.

Но на вкус оказалось просто восхитительно: пюре щедро сдобрено сливочным маслом, а в подливе угадываются и упругие желудочки, и нежная куриная печёнка, и плотные сердечки. Соус щедро сдобрен тимьяном и чесноком, а лук порезан крупными кубиками и великолепно оттеняет блюдо.

— Попробуй! — соблазнительно улыбнулась я и снова отхлебнула из бокала. Тягостное впечатление от приюта понемногу испарялось и я приходила в себя. Об Эйдане сказать того же не могла: он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Таверна кое-где освещалась факелами и оттого выглядела мрачновато: в углах притаились тени, лица обедающих были скрыты полумраком. Кто-то и вовсе накинул капюшон на лицо и быстро, сосредоточенно ел.

Никто не обращал на нас внимание: кроме меня и подавальщицы здесь были ещё женщины-горожанки. Кто-то приехал издалека и обедал с дороги — судя по запылённым одеждам и усталым лицам, люди приехали издалека. Сероватый свет, струившийся с запылённых окон, делал морщины на их лицах острее и глубже.

Здесь же сидела шумная компания из подвыпивших мужчин и молодых девушек, одетых довольно легкомысленно. Их откровенные декольте и голые округлые плечи не оставляли сомнений в том, ради чего дамы собрались в кабачке. И это в заведении, расположенном напротив церковного прихода!

— Эйдан, ешь и не пялься на развратных женщин! — прошипела я и в очередной раз полюбовалась его изменившейся внешностью. Странным образом она привлекала меня и я могла, не таясь, разглядывать своего жениха и любоваться его преобразившимся лицом.

Эйдан вздохнул и рискнул, наконец, сунуть ложку в рот. Прикрыл глаза, пожевал и облегчённо выдохнул.

— Вкусно! — его глаза удивлённо округлились и я весело расхохоталась. На нас оглянулось несколько мужчин и я поймала удивлённые взгляды.

— Ешь-ешь, я ещё покажу тебе, как живут обычные люди, — хохотнула я и прикончила свою порцию. К ней полагался приличный ломоть ржаного хлеба и я поняла, как соскучилась по его приятной кислинке.

— Что за хлеб? Он подгорел? — подозрительно спросил король.

— Нет, он из ржаной муки. Она обычно дешевле, чем пшеничная. И хлеб имеет специфический вкус, но мне нравится. Вот если бы сюда положить селёдочку и колечко сырого лука, — я почти захлебнулась слюной. Надо будет достать себе и селёдку, и сырой лук. Так хочется родных вкусов!

Эйдан смело взял хлеб и откусил. Пожевал, кивнул, улыбнулся.

— Это непривычно, но вполне съедобно! — сказал он.

— Скажи, а ты никогда не убегал из дома? Не пробовал просто гулять по улицам, смешаться с толпой? Побыть просто мальчишкой? — поинтересовалась я. — Если бы я росла как принцесса, я бы обязательно убегала!

— Ха! Может, в твоём мире это и возможно, но у нас — нет. Меня охраняли маги и я был под присмотром всегда, даже когда рядом со мной никого не было.

Я подумала о британской королевской семье — их лица известны всему миру. Их дети не могут просто так появиться на улице, потому что за ними сразу же увяжутся папарацци. Скорее всего, я не смогла бы расти свободной, ни в одном из миров.

— Но ты никогда не бунтовал? — спросила я.

Хотелось узнать о нём побольше. Как рос? О чём мечтал?

— Мои бунты подавлялись в зародыше. Воля отца должна была исполняться беспрекословно, иначе я сразу же получал наказание, — признался Эйдан, вслед за мной протирая тарелку с остатками соуса кусочком хлеба. Он расправился с обедом очень быстро.

— Какое? Как можно было наказать принца? — удивилась я.

— Ну, например, лишить встреч с отцом. Молчать неделями в наказание. Лишить ласки и внимания. Лишить поездок к Джеймсу. Лишить свободного времени на отдых и заставить всё время учиться и тренироваться. Много всего есть в арсенале взрослых, когда у них абсолютная власть над тобой.

Эйдан помолчал, задумчиво отпивая из бокала свой эль.

— Сперва это ранит — и ты недоумеваешь, за что так с тобой. Потом ты начинаешь верить, что насквозь плохой, и заслуживаешь такого обращения. А потом ты приходишь к выводу, что такого плохого человека, как ты, просто невозможно полюбить. И ты, наконец, понимаешь, что тебя никто не любит. А взрослые просто терпят из-за того, что тебя некуда деть. Так и растёшь.

Эйдан осушил свой бокал до дна и я заметила, что он расслабился. Прерывать его откровения не хотелось:

— А если тебя ещё и ругают за каждый промах — ты начинаешь верить, что безнадёжен. Из рук всё валится, ты неуклюжий, вырастешь никчёмным и никто никогда тебя не полюбит. Но ты же сможешь, да?

Я улыбнулась и осторожно перевела разговор:

— А как ты сам будешь наказывать своих детей? И будешь ли? Как бы ты хотел, чтобы поступали с тобой?

— Я не знаю. Никогда не видел, как правильно. Джеймса на моих глазах никогда не наказывали, да и леди Анна всегда была ласкова с ним при мне. Я буду полагаться на тебя — как ты скажешь, так и будет.

И тут вдруг я поняла, что у меня нет мнения по этому вопросу. Как наказывали меня?

На самом деле, мне никогда не приходилось испытывать того, о чём рассказывал Эйдан. Мама, даже если в сердцах ругала меня — за разбитую кружку или за то, что не предупредила, куда ухожу — быстро оттаивала и объясняла, почему она сердита.

А ещё она могла показать, как сильно я её раню. Например, в ответ на мою просьбу тоже говорила: «Да, сейчас», и не делала. Я просила ещё и ещё, злилась, а когда вспыхивала, она смеялась и говорила: «А ты с какого раза убрала комнату?».

Она часто обнимала меня и целовала, и мне даже в голову не приходило, что меня не любят. Папа всегда баловал и находил поводы сделать мне приятное. Говорил комплименты и приносил маленькие подарочки. Он всегда говорил: «Мужчина не может прийти домой с пустыми руками. Хоть шоколадку, хоть арбуз, хоть цветочки, но принеси». И он таскал нам с мамой то заколки, то конфеты, то какие-нибудь парные девчачьи безделушки.

И всегда! Всегда объяснял, почему вынужден наказать. У меня забирали телефон или лишали карманных денег. Проводили длинные нудные беседы на тему «Почему так делать нельзя» и только один раз я испугалась по-настоящему. Я тогда ушла гулять с подругами и не заметила, что телефон выключен. Уже стемнело, а было так здорово с друзьями, что расходиться не хотелось. И когда я увидела маму, которая тяжело дышала от быстрой ходьбы и сверкала глазами от злости, испугалась. Представила, как она уже час бегает по району и ищет меня, обзванивает родителей подруг и одноклассников, и похолодела.

В тот раз мама кричала долго и громко, и я не защищалась. Поняла, что она испугалась за меня, и больше никогда не позволяла себе так её волновать. Наоборот, сама звонила и говорила, где нахожусь, чтобы она не переживала.

— Женя? — Эйдан легонько тронул за локоть, и я очнулась от своих мыслей. — О чём задумалась?

— Вспомнила детство. Мне было хорошо дома, пока папа был жив. А твоё детство, видимо, не было счастливым, — пробормотала я.

— Да нормальное у меня было детство, — сказал Эйдан. — Лучше, чем у многих. Лучшие учителя, одежда, игрушки, вкусная еда. У наших детей будет не хуже.

Я кивнула и решила, что пора размяться и пойти гулять. Встала из-за стола и позвала его на улицу. Эйдан оставил денег за обед (отсчитав нужную сумму не без моей помощи) и мы вышли на воздух.

Город жил своей жизнью. Люди сновали на улице по своим делам и не обращали на нас внимание. Я же видела, что задумчивый взгляд Эйдана выхватывает из этого калейдоскопа событий непривычное его глазу.

Вот девица, наряженная на грани приличия, протягивает горсть монет стражнику, который уже собрался вести её куда-то. Он ухмыльнулся, сунул деньги в карман и отвернулся на миг. Ей хватило, чтобы лёгкой тенью скользнуть в подворотню.

Вот маленькая девочка потерянно остановилась посреди улицы и захныкала. Возле неё оказалась неопрятная торговка, катившая пустую тележку с рынка. Она подняла девочку на руках над собой и та увидела своих родителей. На тонкий крик прибежала семья зажиточных горожан и радостно благодарила добрую женщину.