Развод в 40. Там, где раньше было «мы» (СИ), стр. 5
Мы с Сашей перестали слышать друг друга. Перестали говорить друг с другом на том языке, на котором влюблялись. И самое ужасное — я не могу назвать день, час, секунду, когда это случилось. Всё произошло исподволь. Как болезнь, которую долго не замечаешь, пока не становится поздно.
Вспоминаю, как после рождения Дашки мы были счастливы — по-настоящему. Он был тем самым Сашей, который заезжал домой на обед с совещания, лишь бы обнять меня. Смеялся, целовал в макушку, приносил мои любимые пирожные без повода. Был рядом. Мы были командой.
Карина тогда — ласковая, теплая. Она лезла на руки, засыпала на Саше, а он читал ей сказки, пока я возилась с Дашкой. Мы менялись местами, ролями, временем. Мы были единым целым.
А теперь…
Когда всё треснуло? Когда он перестал шептать мне на ухо те глупости, от которых хотелось смеяться сквозь слёзы? Когда он стал чужим?
И ведь я всё ещё люблю его. До ломоты в груди, до паники в сердце, до отчаяния.
Рядом ворочается Дашка, бормочет что-то, хмурит лобик, перекатывается, подгибает ладошки под щёчку, словно старается убаюкать сама себя. Я глажу её по спинке — хрупкой, тонкой, почти прозрачной. Она как аленький цветочек. Трогательная. И я, дура, сорвалась на неё. Говорила грубо. А она не виновата. Никто из детей не виноват.
Щелчок двери в прихожей я сначала не замечаю. Только когда в дверном проеме появляется его тень, я замираю.
— Спит? — шепчет он, боясь потревожить покой.
— Да, — так же тихо, почти неслышно отвечаю я.
Он подходит, осторожно поднимает Дашку, словно боится её сломать, и уносит в детскую. Руки у него всё ещё помнят, как держать её. Он всё ещё отец. И я, как дура, ловлю себя на мысли: а вдруг и муж тоже? Вдруг ещё можно спасти?
Сердце колотится, как птица в клетке, воздух рвётся из лёгких, дыхание сбивается. Сейчас он вернётся. И скажет. Что-то. Всё изменится.
— Юль, — он возвращается, начинает снимать одежду. Я молчу. Наблюдаю, боюсь выдохнуть, как будто этот выдох разрушит всё. — Так больше не может продолжаться.
Я сжимаюсь в комок. Становлюсь меньше, как дюймовочка. Пальцы дрожат, губы предательски подрагивают.
Скажи, что не всё потеряно… Скажи, что есть выход. Просто скажи что-нибудь, не оставляй в подвешенности.
Он молчит, надевает домашние штаны, как будто обычный вечер. Как будто ничего не рушится.
— Ты же видишь, — его голос гвоздит меня к кровати, — Наш брак… он изжил себя.
И всё. Словно щелчок выключателя. Мир погружается в тишину. Я ничего больше не слышу. Ни его шагов. Ни дыхания. Только звенящую, нечеловеческую пустоту.
Так страшно. Так холодно. Я вдруг понимаю — я одна. Совсем одна. И даже самый родной, самый любимый человек… он отвернулся. Он больше не со мной.
А я ведь люблю. Боже, как я люблю этого чертова Озерова…
Глава 8. Ни в кого я не влюбился, слышишь?!
Улыбаюсь глупо так, сквозь молниеносно стекающие слёзы. Киваю, будто понимаю, всё понимаю…но на деле нет.
Он, предав, бросает меня? Разве так бывает?
Лишь эта мысль набатом стучит в голове.
Приглушённый свет кажется слишком ярким, потому что наружу лезет моя слабость, моя беспомощность и та любовь, которую я помню. Которую я знаю, как себя.
Он смотрит на меня. Холодно, без сожаления. А меня будто поставили к стене и расстреляли. Не одним контрольным в голову, а пулемётной дробью. Так, что истощенное тело некрасиво дёргается, мгновенно пуская пятна ярко-алой крови.
Я не знаю, что ему ответить, и как остановить свои слёзы. Чувствую, как меня мутит, голова плывёт, и я спешно встаю с кровати.
— Мне нужна минута, — шепчу я глухо, скрываясь в ванной.
Он мне не отвечает, я лишь слышу, как прогибается матрас и шелестит ткань покрывала на кровати.
Запираюсь в ванной, останавливаясь у зеркала. Смотрю на уродливую гримасу боли, что держит моё лицо. Хочется кричать, но я не позволяю себе издать и звука. Глушу порывы обличить свои рыдания. Вместо этого кусаю кулак, сползая на холодный кафель.
С силой тру лицо, оттягивая кожу до красноты. Пытаюсь остановить слёзы, но ничего не выходит. Они, как грязные потоки смывают надежды, воспоминания и любовь.
Я чувствую лишь леденящий душу холод. Вокруг и внутри. В груди лишь вьюга, которая с каждой секундой только усиливается, а ты не был готов. И ещё темнота…да, словно кто-то включил над моей головой мрачное небо без единой звезды, без будущего и без крохотного лучика света.
Ты падаешь в эту мрачную, склизкую бездну, не ощущая твердости под ногами. И не понимаешь, где найти опору, как устоять, что сделать.
— Юля? — слышу стук по двери.
Пытаюсь вдохнуть, но в горле словно иглы, и чем сильнее ты пытаешься вдохнуть, тем тебе больнее.
Наверное, банально просто сказать, что это опустошение и разрушение лишает тебя сил, желаний и жизни… Но так оно и есть.
Хватаюсь за камень столешницы, пытаясь подняться на ноги. И снова, глядя в зеркало, поправляю светлые волосы.
Однажды я буду сильной, чтобы вспоминать этот день с остатками тихой ноющей боли. Но сейчас мне надо его просто пережить.
Завтра ведь будет легче, правда?
— Да, — открываю дверь, и обхожу Сашу по дуге.
Стараюсь не дышать привычным парфюмом и любимым запахом, не смотреть на идеальную щетину. Пытаюсь обезличить его, чтобы хотя бы на один процент было легче.
Он старается разглядеть во мне что-то. Но я не даю такой возможности, поправляю покрывало, закрывая волосами лицо.
— Я услышала тебя, Саш, — тихо произношу: — Карина выберет тебя при разводе, поэтому если собираешься переезжать во вторую квартиру, то вам нужно будет оборудовать ей комнату…
У меня нет иллюзий. Как бы я ни пыталась повлиять: криком, разговорами, лаской...да, пусть даже я абвивалентная мать, я осознаю чётко. Вопрос с детьми не будет решён полностью в мою пользу. Как минимум, потому что Карине уже пятнадцать, а её позицию я услышала слишком отчётливо и ясно.
— Юль, остановись. Давай поговорим. — он подходит ближе, когда я начинаю уже поправлять вещи на прикроватной тумбочке.
Тянет ко мне свою ладонь, чтобы дотронуться, но я отдёргиваю свою руку.
— Не надо, — пытаюсь говорить спокойно, и не выпустить новые дорожки слёз: — Ты прав, и я с тобой согласна, Саш. Что ещё ты хочешь от меня услышать?
— Ты вообще понимаешь почему?— задаёт он хмуро вопрос.
— Разве теперь это имеет значение? — смотрю на него, поджав губы: — Если ты действительно, настолько влюбился в ту женщину, то я могу лишь пожелать тебе счастья…
— Да твою мать! — цедит он, нервно проводя рукой по волосам: — Ни в кого я не влюбился, слышишь?! Я о нас говорю, Юля!
— Так ведь нет же больше нас, Саш? Ты сам это сказал, — вижу, как он сжимает челюсти.
Злится. Бесится опять. А я всё-таки смахиваю одинокую слезу.
— Мой адвокат подаст документы, — чеканит он спустя паузу: — Тебе не о чем переживать.
Нервный смешок выходит вместе с кивком.
— С вещами и прочим позже, сейчас у меня закрытие месяца, — снова киваю, глядя в одну точку на полу.
Взгляд размыт за пеленой наливающейся соленой влаги, но я, сжав до боли руки за спиной, молю лишь о том, чтобы он быстрее ушёл.
Как он не видит, что мне больно…Как может быть так равнодушен…
Это безразличие некогда любящего мужчины, оно вызывает удушье, от которого нет никаких лекарств. Тебе просто придётся с этим жить.
Он всё ещё стоит здесь, хотя уже ничего не говорит, а я мысленно придумываю, что приготовить девочкам на завтрак в школу. Потому что если позволю себе поднять взгляд, смотреть в его глаза, и вслушиваться в слова, то прямо в ту же секунду сломаюсь.
— Тогда как будет информация от юриста, и по поводу девочек обговорим позже, — снова мой короткий кивок и едва уловимое угу.
А после он, наконец, выходит, аккуратно закрывая дверь в спальню. Отрываю взгляд от пола и буквально валюсь на колени в немом крике. Сворачиваюсь в позу эмбриона и позволяю части себя исчезнуть в этой мучительной темноте. Время словно останавливается, а я становлюсь пленницей собственной боли, застревая в этом разрушительном мгновении.