Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 51

Армия жила своей обычной жизнью, словно французов вовсе не существовало и весь сегодняшний день нам предназначался только для ругани, тренировок и поиска потерянного имущества.

— Теперь смотри, — сказал я, повернувшись к чучелу, и несколько раз легко качнул кулаками перед собой. — Руку не уводим за спину. Это долго для удара. Противник тебе не должен письмо прислать: «Уважаемый француз, через две секунды Платон Афанасьевич намерены вас ударить». Удар отсюда.

Я показал короткий прямой без большого замаха. Плечо чуть пошло вперёд, корпус довернулся, задняя нога толкнула землю, и кулак тяжело вошёл в набитый соломой мешок. Чучело дёрнулось на верёвке, из прорехи вылетело несколько соломинок, и одна прилипла мне к рукаву.

— Видите? — продолжил я, повернувшись к бойцам и встряхнув кистью. — Кулак — это конец цепи, а не начало. Нога толкнула землю, бедро пошло, корпус довернулся, плечо добавило. А у вас как? Руку отвёл до Смоленска и оттуда ею обратно едешь. Пока до неприятеля доберёшься, тот тебя перекрестит, исповедует и сам убьёт.

Несколько человек засмеялись. Ефим тоже усмехнулся, уже забыв недавнюю обиду, а Ванька, сидевший чуть в стороне, одобрительно хмыкнул. Я подождал, пока шум стихнет, и медленно показал боковой удар, специально преувеличивая положение локтя и работу корпуса, чтобы даже самые непонятливые увидели движение.

Для них сама мысль о подобной работе была непривычной. Бить кулаком умел почти каждый: крестьянские драки, ярмарки, кабаки, полковые ссоры давали учителей без всяких школ. Многие действительно били тяжело, особенно такие, как Ванька, который с виду был невелик, зато, когда вкладывался, наверняка мог свалить человека одним попаданием.

Но удар в том виде, в каком его понимал человек, хотя бы немного знакомый с боксом и современной рукопашной подготовкой, здесь толком не был поставлен ни у кого. Да и без толка тоже.

То, что в какой-то момент нужно работать плечом, использовать ноги, переносить вес тела, не разбрасывать локти и после удара возвращать руку, приходилось объяснять почти с нуля. А ведь существовали ещё локти, колени, голова, подсечки, работа по суставам и короткие удары на тесной дистанции. Половины этого я пока не показывал, потому что прекрасно представлял, чем закончится, если дать людям сразу весь набор. Через час половина будет хромать, вторая половина — держаться за вывихнутые пальцы, а Потапыч придёт убивать уже меня.

И что-то мне подсказывает, что старый солдат, даже если и замах будет делать до Смоленска, сумеет достать до моего наглого лица. Да просто потому, что я с ним никогда не стану драться.

Ефим глубоко вздохнул, встал правильнее и ударил. На этот раз кулак лёг ровнее, корпус довернулся почти как надо, а рука действительно вернулась к лицу. Я даже не сразу нашёл, к чему придраться.

— Уже похоже, — сказал я и кивнул, позволяя ему почувствовать маленькую победу. Потом всё-таки ткнул пальцем в его левую руку. — Только эту не бросай. Она у тебя опять вниз поползла.

— Она мне мешает, — пожаловался Ефим и досадливо потряс рукой, будто та действительно была лишней частью тела.

— Хорошо. Давай я тебе сейчас покажу, зачем она нужна, — предложил я и сделал к нему полшага, нарочито медленно поднимая кулак.

— Не надо, — мгновенно ответил Ефим и отступил, выставив обе руки перед лицом уже совершенно правильно.

— Вот видишь, обучение приносит плоды, — удовлетворённо сказал я, и поляна опять разразилась смехом.

И именно в этот момент над нами пролетела большая ворона. Она сделала круг, недовольно каркнула и совершенно безошибочно выбрала среди всех Игната. Белая клякса легла ему точно на плечо, и на несколько мгновений вокруг установилась такая тишина, словно неприятельская пуля попала в кого-то из наших.

Игнат медленно повернул голову, посмотрел на своё плечо, потом ещё медленнее поднял глаза к небу. На лице у него появилось выражение человека, которого только что оскорбили настолько необычным способом, что он ещё не придумал, как отвечать.

— Вот зараза… — протянул он, осторожно оттягивая испачканную ткань двумя пальцами и морщась.

— К счастью, — немедленно сказал я и серьёзно кивнул, хотя уголки губ уже предательски ползли вверх.

— Чего к счастью-то? — спросил Игнат и подозрительно посмотрел на меня, явно ожидая подвоха.

— Говорят: коли птица на тебя нагадила — к деньгам, — пояснил я и с видом знатока осмотрел размер пятна. — Судя по куче, тебя ждёт преизрядный капитал.

Поляна взорвалась хохотом. Игнат выругался, но сам тоже не удержался от улыбки и пошёл к кустам искать, чем вытереть мундир. Даже Ефим перестал злиться, а напряжение, которое ещё минуту назад сидело у всех в плечах, немного отпустило.

— Что, Платон, опять свои пляски устраиваешь? — раздался сбоку знакомый голос, и смех постепенно стих.

Я повернул голову. На краю поляны стоял Захар, заложив большие пальцы за пояс и слегка щурясь от солнца. Усы его были привычно подкручены, лицо выражало ту самую смесь превосходства и любопытства, которая в последнее время раздражала меня особенно сильно.

— А ты что-то сказал? — спросил я и повернулся к нему всем корпусом. Голос вышел спокойным, но по тому, как несколько человек сразу перестали улыбаться, стало ясно: вызов услышали все. — Хочешь проверить, пляски это или что-то большее, что позволит солдату стать сильнее и врага победить?

Захар сначала нахмурился. На мгновение даже подался вперёд и отвёл руки от пояса, словно действительно собирался выйти на поляну.

— Дурных нет, — сказал Захар, фыркнул и поправил ус.

— С чего, Захар Никодимыч? Поглядели бы! — крикнул ему кто-то из новобранцев, явно пользуясь тем, что Захар уже повернулся спиной.

Тот не обернулся, только поднял руку и показал кулак. По поляне опять прошёл смешок, а я хлопнул ладонями, возвращая внимание людей к себе.

— Всё, хватит представления, — сказал я, прошёл вдоль строя и по очереди поправил стойку двум бойцам. — Встали. Работаем. И по чучелу бейте так, будто перед вами не мешок с соломой, а человек, который через секунду собирается вас убить. Мириться и водку пить после драки никто не позволит.

— Платон Афанасьевич, а с чего нам водку положенную не выдаёте? — спросил один из салаг.

— Иди сюда, я покажу, — сказал я и поманил говоруна пальцем.

Ефим просиял, что теперь не его стращать буду. А вот говорливый боец тут же понурил голову и шёл ко мне, словно восходил на Голгофу.

На поляну тем временем пришёл ещё и Ванька. Он уселся на поваленное дерево, сорвал травинку и принялся жевать её с видом человека, который явился не тренироваться, а посмотреть представление. Это тоже задело.

Вообще старые егеря в последнее время начинали вести себя так, будто они уже настолько опытны и хорошо знают всё, что может спасти солдату жизнь, что тренировки для них существуют исключительно в воспоминаниях. Это ещё усугублялось тем, что не было, ну или почти не было, у нас офицера.

Предоставлены сами себе, а ведь не хотят признаться, что сложно без наставления командира. И Потапыч со своей ролью не справляется. Я? Делаю акцент на молодых, с них очень тяжело что-то нужное для службы лепить. А вот с этих «профессионалов» вовсе нельзя, за редким исключением, слепить хоть что-то, изменить их привычное представление о службе и бое.

Профессионалы. Настолько профессиональные, что повторять ничего уже не требуется. Хотя человек из моего времени прекрасно понимал обратное: любой навык, если его не поддерживать постоянной работой, тупится очень быстро, а под усталостью и страхом исчезает ещё быстрее. Особенно в бою, когда тело делает не то, что ты когда-то знал, а то, что успел вбить в себя до автоматизма.

Я мог включить старшего унтер-офицера и просто загнать на тренировку весь отряд. Мог приказать и заставить, как заставляли отрабатывать штыковой бой, строевые движения или перезаряжание оружия. Но понимал и другое: переход на чисто уставную форму отношений мог убить то, что делало наш отряд своим. У нас ещё сохранялось ощущение артели, семьи, а иногда и банды: я командовал, но со мной спорили, меня поддевали, иногда ругались, и это почему-то держало людей крепче одного страха наказания.