Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 49

— Предательница.

— Зато выспавшаяся предательница, — ответила она и пошла к крытой телеге.

Я смотрел ей вслед несколько секунд. Потом снова взялся за напильник.

— Чего застыли? Работаем! — сказал я строго своим подмастерьям.

— У меня деньги есть, серебро. Может, наняли бы кого? Ну неможно же и переходы свершать, и учения проводить, потом и это… — пробурчал Тихон.

Он был прав, так что я и не нашелся, как по справедливости ответить, чтобы егерь заткнулся и делал работу.

— Сколько у нас пуль таких? — спросил я.

— Нынче, если с твоими, то тридцать одна, — сказал Тихон.

— Все, шаббат, — сказал я.

— Что? — одновременно спросили и Тихон, и Ефим.

— Заканчиваем. Идем спать. Завтра продолжим, — сказал я, потом посмотрел на измученное лицо напарника. — Если бы такого нашли, кто с пулями разбирался и мастерил бы их, то и я не пожалел серебра.

— Можно я еще поработаю? Заготовки сделаю на завтра? — спросил Ефим.

Я подумал… кивнул ему. А сам, с учетом, что оставлять парня одного нельзя, тут же примостился недалеко от костра и моментально уснул.

Проснулся разбитым, невыспавшимся. Таким, что лучше бы и не ложился. Еще и пальцы ныли. На подушечках выступили мелкие порезы, ногти почернели от свинца и копоти, плечо после первого выстрела начало неприятно тянуть. Зато передо мной на тряпице лежали двадцать серых пуль.

А еще и сияющее лицо Ефима.

— Вот, Платон Афанасиевич, еще доделал. На свой глаз посмотрел, как то, что за образец давали, — гордо заявил он.

Что ж… нужна парню похвала, она есть у меня.

— Ты молодец! Ефим, очень ты полезный и для общества, и даже для Отечества нашего, — сказал я, подумав, что мог перехвалить.

Еще зазнается, чего учудит, за гордыню зуб выбьют егеря.

Кряхтя, я привстал, сел, тут же, как ошпаренный, подскочил. Седалище мое многострадальное… Нет, не так уж и больно, терпимо. Но когда забылся, не ожидаешь, то словно бы вновь ежа придавил голым задом.

— Давай посмотрю! — сказал я Ефиму, протирая глаза.

Подал… Торжественно так, с заботой, словно бы у парня в руках хрупкая драгоценность стоимостью в большое поместье.

Я стал рассматривать. Солнце яркое, глаза прояснялись, сонливость улетучивалась.

Не одинаковые. К сожалению, у каждой пули, если сильно придираться, были свои особенности. До настоящей унификации нам как до Пекина ползком. И тут нужны не эти инструменты, сами по себе неплохие, но их недостаточно. Нужны станки, профессиональные работники, слесари.

Однако… это ведь если придираться. Пуля Минье, а в этом мире, мало ли, так и пулей Белявина будет названа, тем и хороша, что ее подгонять под ствол не нужно. Главное — чтобы юбка была полой и с нарезами, чтобы она раскрывалась внутри. Вот он — баланс. Ни много ни мало. Чтобы раскрылась, но была достаточной для входа в нарезы.

И, конечно, повезло, что я держал такую пулю в руках, видел, как устроено.

И все же до настоящей одинаковости им было далеко. Но теперь они хотя бы выглядели как родные братья, а не как случайно собравшиеся на ярмарке дальние родственники. Причем такие родственники, которые от кровосмешений стали уродами. Теперь почти красавцы.

Не терпелось таких «родственников» женить. Кого на французской печени, кого и на польском сердце. Пусть они быстрее встретятся со своими «сужеными».

— Ты молодец! Правда, Ефим, — сказал я уже не столько потому, что этого от меня ждали, от души. — Но теперь час, ну, поспи. Еще я договорюсь, чтобы ты поспал два часа в телеге во время перехода. Если так пойдет…

— Я ночью и полсотни сделаю! — голосом, полным энтузиазма, воскликнул он.

Я только усмехнулся и направил Ефима спать.

Лагерь начал просыпаться ещё до восхода. Прошли унтер-офицеры, поднимая людей; заскрипели колёса; обозники принялись ругаться с лошадьми. Кто-то разводил затоптанный ночью костёр, кто-то жевал сухари на ходу, кто-то уже затягивал ремни ранца и выглядел так, словно ненавидит лично Александра Первого за существование утренних переходов.

— Тихон, пока суд да дело, пошли стрелять! — строго сказал я напарнику.

— А каша? — было возмутился он.

Вот ведь паразит, явно же считает, что все эти пули, работа по ночам — моя блажь. Такая вот форма шизофрении, пусть слова этого он и знать не должен. Пусть считает, убедится сам… скоро… сейчас…

Я взял десять пуль. Испытание на этот раз устроил при свете.

Первый выстрел заставил меня поморщиться — плечо ещё помнило вчерашнее, однако ничего страшного не произошло. Я внимательно посмотрел на цель, потом перезарядил.

Второй. Третий. На четвёртом я уже перестал ждать, что штуцер взорвётся. После пятого начал улыбаться.

— Ну? Как? — спросил я, когда выстрелил и Тихон.

— А что должно быть? — спросил он.

Ну да… проверить-то результат сложно. Отсюда и не видно. Стреляли по толстой сосне, метрах в ста семидесяти. Тут и увидеть ее не так легко, не то чтобы последствия. И оружие ведь на черном порохе. Потому и выходит: выстрелил, тут дым, а пока он рассеялся, то и не понять, вырвало хоть щепу из дерева или пуля даже не долетела.

Но мне основное преимущество ощущалось даже без секундомера и других измерительных приборов. Не требовалось той возни, к которой принуждала обычная тугая посадка пули в нарезном стволе. Пока оружие оставалось сравнительно чистым, всё происходило именно так, как я надеялся.

Но настоящая проверка начиналась позже.

Чёрный порох быстро напоминал человеку, что красивые теории существуют только до первого десятка выстрелов.

После нескольких выстрелов заряжание стало менее приятным. Нагар делал своё дело. Одна из пуль пошла хуже остальных, и я сразу отложил её сестёр из той же небольшой партии мысленно в брак. Ещё одна дала заметный отрыв. Зато остальные легли настолько убедительно, что я несколько минут просто стоял и смотрел на избитую мишень.

Чуда не произошло. Пуля не превратила штуцер в оружие двадцатого века. Это не трёхлинейка. Но идея работала. Она действительно работала на то, чтобы бить врага на недосягаемой для него дистанции.

Проблема была в том, что невооруженным взглядом сложно было рассмотреть цель. Оптика? Было бы превосходно. Но к этой проблеме подбираться нет ни сил, ни возможностей.

Пока не уверен, но предполагаю, что, если просто примостить к штуцеру подзорную трубу, ожидаемого эффекта оптического прицела не выйдет. Но пока можно же работать с тем, чтобы смотреть в подзорную трубу, выбирать ориентиры и пробовать стрелять.

Емельян подошёл как раз после десятого выстрела. Он жевал краюху хлеба и выглядел так, словно всё это время главным достижением человечества считал завтрак.

— Ну? — спросил он с набитым ртом. — Стоило всё оно пяти рублей?

— Нет, пяти не стоило. Я переплатил. Но посмотри сам, — отвечал я.

И указал на мишень. Он прищурился.

— И чего?

— Ты ничего не понимаешь. Лапотная твоя душа, — усмехнулся я.

— Вот и не обозвал меня никак, но сказано, словно удами моржовыми окрестил. Ну, будет… прощаю кавалера Ордена. Куда нам, — сказал он.

— Тебя что, Захар укусил, что ты стал, как он? Но смотри, коли интерес имеешь.

— Это я ещё ночью понял, что у тебя сладилось, — спокойно ответил Емельян и откусил ещё хлеба. — Пять рублей потратил человек, всю ночь не спал, десять раз пальнул в деревяшку и теперь счастливый стоит.

Я хотел ему ответить, но вдруг понял, что возразить особенно нечего.

За лагерем уже звучали команды. Люди строились, обоз начинал вытягиваться на дорогу, лошади били копытами по сухой земле. Нам снова предстояло идти к Могилёву, и война совершенно не интересовалась тем, спал я этой ночью или нет.

Я завернул оставшиеся десять пуль в тряпицу и убрал поглубже. Это ещё не было готовым боеприпасом. Даже близко.

Нужно было добиться повторяемости формы, придумать, как изготовлять такие пули не по одной на коленке, а десятками и сотнями, проверить их на загрязнённом стволе, на разных штуцерах, посмотреть, что произойдёт после двадцати, тридцати выстрелов. И главное — надо было сделать так, чтобы эту штуку мог повторить не я один, помнящий чужое изобретение из другого века, а обычный русский оружейник. Впрочем, оружейник, может статься, будет еще более рукастым, чем я.