Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 30

Чуть было не отпустил резко ветку. Смотрел прямо на шпионское собрание. Они были всего в метрах двадцати. Хорошо, что в этот момент никто не смотрел в мою сторону. Так что я чуть больше прикрылся хвоей и продолжил наблюдение.

Французов — а я не сомневался, что это они, хоть те и были в тёмных плащах, — действительно было трое. Всю поляну с моей позиции просмотреть было невозможно, так что я допускал, что в стороне, за деревьями или кустами, мог находиться кто-то ещё.

«Не только у нас раздолбаи», — подумал я и даже немного улыбнулся.

Французы поставили «на фишку», смотреть и наблюдать, молодого. Тот был в мундире, скорее всего лейтенанта, но возрастом точно не старше моего. И этот «наблюдатель» явно манкировал своими обязанностями. Опершись на берёзку, заложив ногу за ногу, он рассматривал ногти и то и дело ковырялся в них ножом, выуживая грязь.

Лишь только на других на поляне он бросал взгляды исподлобья. Скорее всего, выжидая, не проявляют ли интерес к нему свои же. Лес, относительная тишина, относительная удалённость от русского лагеря, а может, и то, что встречи такие регулярные и уже привычные, что и другие вели себя привычно, легко.

Рядом с молодым офицером, для которого ногти были важнее безопасности, были привязаны кони. Двое других французов оживлённо общались с монахами, один из которых яро что-то доказывал, то и дело указывая пальцем на бумагу, что была в руках одного из французов.

Говорили тихо, было не разобрать. На это компетентности у шпионов хватало.

Монахи были… монахами. Неприметные, неподозрительные. Один высокий, сухой, со впалыми щеками. Другой — противоположность ему: щёки выдавались, розовели на ветру, полный и невысокий. Что с таких можно взять? Выправки армейской не было, лица одухотворённые, отрешённые от мирских дел.

С нами, с отступающей русской армией, шло немало всякого люда. Были маркитанты, то и дело в последнее время присоединялись на некоторое время и мещане, в основном еврейской народности, но и крестьяне. Они торговали едой, одеялами, могли продать, правда задорого, хоть и телегу.

И прогнать всех их скопом было сложно. Да и нужно ли, если таким образом пусть армия и не питалась, но приварок, купленный по дороге, изрядно дополнял калорийность скудных армейских харчей. А карманы таких предприимчивых людей пополнялись серебром. Монахи? Ну что? Мало ли кто идёт рядом.

— Руки… — прошептал мне на ухо Захар, который пристроился рядом, так же наблюдал за поляной.

Да, на руки монахов я и не посмотрел. А нужно бы. Не пухлые пальцы книжников были у обоих, даже у толстого. Сбитые костяшки.

На правой ладони, когда худой поправил крест, мелькнула широкая мозоль между большим и указательным пальцами. Оружейная? Может быть.

Высокий тем временем оглянулся назад, чуть в сторону от нас, но и я, и Захар чуть дёрнулись. Тут же я аккуратно, но быстро поправил хвою, прячась за неё. Почувствовал взгляд…

— Пьер, вы будете в пальцах ковырять или смотреть по сторонам? — уже громко, на французском спросил один офицер явно того молодого.

Я сменил позицию, прилёг, чуть подтянул тело и выглядывал уже снизу, от земли, из травы, когда непокрытую голову чуть покалывали иголки хвои от ёлки.

Бумаги, которые только что обсуждали французские офицеры и монахи, были свёрнуты и спрятаны в кожаный футляр. Рослый монах не сразу отдал его французам. Что-то спросил. Француз ответил. Между ними завязался короткий спор, после чего высокий всё-таки передал футляр.

А взамен получил мешочек, внутри которого выразительно зазвенело.

— Золото, — прошептал Захар.

Я не ответил. Пока что это не важно. Пока хватило увиденного, чтобы быть убеждёнными, что именно тут происходит и что мы не ошибёмся, когда начнём действовать.

Я медленно оттянулся назад, привстал уже за ёлкой на колено, поднял пистолет и уже собирался дать знак, когда справа снова что-то хрустнуло.

Не у нас. На противоположной стороне поляны. Высокий монах мгновенно повернул голову.

И вот это движение окончательно убедило меня, что перед нами не случайный служитель Господа. Он не вздрогнул, не испугался. Он развернулся именно так, как разворачивается человек, привыкший искать источник опасности.

— Лейтенанта снимаем насмерть, я вперёд с пистолетами, остальные прикрывают чуть позади меня, — напомнил я план.

Я поднялся.

— Бах! — почти сразу, как только я махнул, выстрелил штуцер.

Молодой с ножом в руках завалился.

— Всем стоять! Оружие на землю! — рявкнул я, выпрыгивая из укрытия и держа французов под двумя пистолетами.

Ванька показался справа, Захар — слева. Игнат контролировал поляну из второго штуцера, ещё один боец направил фузею. Несколько мгновений поляна словно застыла.

Высокий монах посмотрел на меня. Потом на Захара. Потом на Ваньку.

И очень спокойно улыбнулся.

— Сын мой, — произнёс он на чистом русском языке, — вы совершаете большую ошибку.

— Возможно, святой отец, — ответил я, медленно приближаясь. — Вот генерал Раевский и разберётся. А пока положите на землю всё, что у вас под рясой.

Улыбка исчезла.

— Вы можете стать богатыми… а мы уйдём… просто уйдём, — говорил он елейным, участливым голосом. — Не нужно смертоубийство. Не нужно крови. Тут золото… я дам его…

Нам явно заговаривали зубы. Правая рука худощавого монаха медленно ползла под рясу.

Французы смотрели на нас зло, бросая мимолетные взгляды в сторону своего убитого, или сильно раненного лейтенанта. Сами французы были офицерами выше чинами. Так, что я был уверен, что они готовы и под пули идти, но отомстить за своего. Толстый монах приковывал к себе внимание крестными знамениями.

Положить бы их всех на поляне, но кто же тогда говорить будет? Мало ли какая тут шпионская сеть.

Толстый монах истово крестился. И… по-нашему.

— Глянь, по-нашенски крестятся, — сказал Ванька.

Чувствовалась в его словах растерянность. Понятно, что на это и расчёт.

И в следующее мгновение худой монах резко вздёрнул руку, в которой был пистолет.

— Бах! — первым, как только монах начал движение, выстрелил я дуплетом.

Но… вот уж эти нынешние пистолеты. Пока курок ударил, пока вылетели пули. Он успел выжать спусковой крючок. Один мой выстрел мимо и фонтанчик песка поднялся, а пуля ушла в землю. Вторая попала ему в ногу, но он, заваливаясь, успел направить пистолет.

Выстрелы окончательно раскололи лес.

Пуля, пущенная монахом, прошла где-то возле моей головы. Позади с сухим треском разлетелась кора.

— Бах! Бах! — почти одновременно прозвучали выстрелы от Захара и Ваньки.

Расстояние шагов двадцать, чуть больше. Но… пистолеты, да ещё и при движении — оружие неточное. Один француз получил пулю в живот, другой вовсе получил время для того, чтобы обнажить шпагу. Монахов оставили мои товарищи без внимания или побоялись божьих людей убивать, калечить.

Один француз, возможно, что главный, бросился к деревьям, где были кони. Захар кинулся наперерез. Но добежать не успел: почти сразу грохнула фузея второго егеря, и француз, получив пулю, рухнул на землю и больше не поднялся. Тот, которому, казалось, что попало в живот, выхватил саблю. Удивил. Но, может, пуля только рассекла, не вошла внутрь, не порвала кишки.

Ванька налетел на подранка сбоку, и оба исчезли за поваленной берёзой. Игнат что-то крикнул. Снова грохнул выстрел.

Мимо… Слухи о меткости Игната сильно преувеличены.

— Бах! — прозвучал выстрел фузеи.

Но… в того молодого. Он лежал в крови, но уже направил в мою сторону пистолет. Кому это я должен за спасение жизни? Разберусь потом.

Толстый монах, лишь бросив взгляд на товарища, рванулся ко мне. Не побежал. Именно атаковал. Из-под рясы блеснул узкий клинок. Толстый монах! Но двигался уверенно. Тут же его собрату по рясе прилетело по роже. Захар незатейливо, пыром, мощно ударил высокого, отправляя того в нокаут.

Француз, живот которого наливался кровью, смог «уронить» Ваньку, возможно, применив какой-то приём из борьбы. Балагур скатился ниже, исчезая из видимости. В это время француз уже крутился со шпагой, готовый сдерживать не одного и, по всей видимости, решивший продать жизнь подороже, так как отходил чуть в сторону от коней.