Русская Америка. Сухой закон 5 (СИ), стр. 7

Машины подъезжали бесшумно. Вереница чёрных, блестящих лимузинов. Двери открывались, и из них вылезали мои люди. Часть бойцов, выделенных на похороны, уже была здесь заранее. Они дежурили по периметру старого кладбища.

Когда мой «Паккард» катил по центральной проездной дороге, я видел отдельные фигуры охранников между мраморными ангелами и потемневшими склепами. Руки в карманах пальто, поднятые воротники, зонты над головами. Взгляды, скрытые под полями шляп, обегали каждый закоулок, где мог спрятаться киллер. Даже несмотря на то, что вокруг кладбища не было ни одной высокой точки, с которой просматривались бы могилы или аллеи.

Деревья росли здесь повсюду. Поэтому даже при опавшей листве сквозь ветки издалека невозможно было понять — кто есть кто в траурно-чёрной процессии, укрывающейся под зонтами.

«Паккард» остановился. Меня окружила охрана. В полном молчании я двинулся за Молотовым в сторону похоронной процессии.

Я остановился на время в стороне, под раскидистым старым вязом, кора которого почернела от времени. Капли, собиравшиеся на голых ветвях, срывались вниз и стучали по зонту, что держал надо мной Кислов. Телохранитель заметно дрожал.

А я не чувствовал холода. Не замечал его. Внутри меня была ледяная пустота, гораздо более сильная, чем ливень. Я смотрел на небольшую группку скорбящих у свежевырытой могилы. Рядом со священником стоял кузен Блум — Томас Брауни-Нокс младший, со своей женой и детьми. Мой партнёр по поставкам виски «Дыхание гор» из Кентукки в Чикаго.

Неподалёку застыл как статуя Дэннис — родной брат Блум, приехавший из Лос-Анджелеса.

Чуть поодаль — небольшая семья дальних родственников Брауни, прибывших из Монтаны, где у них было ранчо. И ещё слабо знакомые мне люди, работавшие на конном заводе или имевшие общие дела по бизнесу с владелицей завода.

Лицо Дэнниса было бледной, застывшей маской. В глазах, которые он иногда поднимал на меня, бушевал ураган: боль, гнев, и что-то ещё, чего я не мог понять.

Сердце сдавило в тиски. Для меня Блум стала тем самым редким солнечным лучом, что согревал мне душу. В её присутствии забывалось о грязи некоторых дел, о запахе крови и страха, о постоянной необходимости смотреть за спину. Когда она смеялась, то её звонкий смех перекрывал собой всю бешеную гонку моей новой жизни. Когда Брауни смотрела на меня, в её глазах я был не Алексеем Ивановичем Соколовым, хозяином Бронкса, бизнесменом и тем, кого сто́ит бояться, а просто Алексеем. Человеком, а не големом из статусов, перед которыми люди склоняли голову.

А потом появился «Пророк», которого враги будто вытащили из ада и натравили на меня…

Я подошёл к процессии у могилы. Похороны проводились так, как было написано в завещании Блум. В прошлой жизни я бы удивился этому, но здесь, в этом времени, для любого человека, имеющего своё дело — раннее завещание было обычной практикой. Тем более, девушка происходила из наполовину аристократического рода из Англии. Для них это даже не норма, а обязанность.

Меня удивила строчка: «похоронить на берегу моря». Ведь Брауни так прикипела к своему конному заводу и горам в Кентукки. Теперь по моему согласию с родственниками она упокоится на берегу Атлантики. Неподалёку от Нью-Йорка и шума волн океана. И будет постоянно где-то рядом…

Гроб, убранный красивыми полевыми цветами, открыли.

Церемония была короткой. Священник говорил что-то о юной душе, призванной в лучший мир. Его голос тонул в шелесте дождя. Я не слушал. Я вспоминал, как она учила меня каким-то смешным поговоркам. Как она боялась грозы и прятала лицо у меня на груди. Теперь гроза была внутри меня, и укрыться от неё было негде.

Потом говорили её родственники. Дэннис, Томас, и даже Фил, обычно немногословный главный помощник Блум на конном заводе. Я их не слышал. Я тоже сказал какие-то слова… Как в полузабытье. И неотрывно смотрел на белое прекрасное лицо. Последний поцелуй в лоб. Прямо как тогда — в последний день на моей квартире…

Крышка гроба закрылась. Смотреть, как его опускают в сырую яму, было невыносимо больно.

Первая горсть земли, брошенная Дэннисом, мягко ударила по лакированной крышке. Для меня этот звук прозвучал как пушечный выстрел. Люди потянулись мимо могилы, бросая землю.

Я всё смотрел в одну точку. На деревянный уголок, что никак не хотел скрываться под сыплющимся грунтом.

Когда часть похорон на кладбище кончилась, люди начали расходиться, спеша укрыться от ненастья. Я остался стоять, не в силах заставить себя покинуть это место. Затем отошёл под сень вяза, достал пачку сигарет и выбил одну наружу. А ведь Блум почти отучила меня курить в те моменты, когда меня захлёстывает волнение.

Сизый табачный дым тут же уносило ветром в сторону. Дождь резко прекратился и вместо него принялся сгущаться туман. Полная тишина. Лишь безмолвные фигуры моих людей в пальто с зонтами между надгробиями.

Затем я повернулся и пошёл к дорожке, где стоял «Паккард». Мои бойцы, получив от Молотова почти незаметный кивок, тоже начали отход к машинам, сохраняя бдительность.

Кладбище быстро пустело. Около моего авто стоял, подняв воротник и засунув руки в карманы плаща, Дэннис.

Я замер и посмотрел на него. Говорить мне было не о чём. Все слова казались плоскими и фальшивыми. «Мне жаль»? Это ничего не меняло. «Я разберусь с теми, кто это совершил»? Я и так это сделаю. Это не обещание, а данность.

Дэннис Брауни глядел на меня, и в его взгляде бушевало море эмоций. Несмотря на то что он чуть не угробил и себя и Блум, когда за её спиной договорился с бандитом Розетти, он всё же любил свою младшую сестру.

— Она любила тебя, чёрт побери, — наконец просипел он, — Говорила, что в тебе есть много… хорошего.

Голос Дэна был хриплым и севшим.

Я не ответил, стиснув зубы. Какой-то такой приём я и ожидал.

Брауни покачал головой и тихо процедил:

— Я не прощу тебя, Алекс. Никогда не прощу. Она всегда пыталась всех мирить и хотела всем помочь. А стала жертвой ТВОИХ разборок!

Он сделал паузу, вновь глядя на меня:

— Что ты молчишь, Алекс⁈

— Я любил её.

— Ха, долбаный бутлегер превратился в человека? — скривился Дэннис.

Я скрипнул зубами и смерил Брауни холодным взглядом:

— Что ты собираешься сделать с конным заводом?

— Что? — удивился он такой внезапности.

— Я спрашиваю — что ты хочешь сделать с поместьем?

— Ты говоришь о делах в такой момент? — он возмущённо округлил глаза.

Я с силой грохнул дверью и обошёл «Паккард». Остановился прямо напротив Дэнниса и навис над ним. Тот слегка отпрянул назад.

— Послушай меня. Ты уже один раз чуть не лишил Блум дела всей её жизни. Она хотела спасти завод, который открыли ваши родители. И в завещании была просьба его сохранить… Для детской конной школы в том случае, если у неё не будет детей, что могли бы «подхватить» её дело. Итак… Что ты собираешься сделать с поместьем? Ты — единственный наследник, — я всмотрелся в бегающие глаза Дэна.

— Это… в завещании содержится только лишь просьба… — залепетал он, сбитый с толку.

— Ммм… — кивнул я презрительно, — Понятно… Хочешь продать всё и продолжить кутить дальше в Голливуде? Я уже в курсе, что твои юристы начали оценку поместья.

— Это не твоё дело! — уже взял себя в руки Дэннис.

— Так я и думал, — я брезгливо поморщился и открыл ближайшую дверцу лимузина.

Затем обернулся к Брауни:

— Позвони мне, когда обдумаешь цену. Поверь, я заплачу гораздо больше. Но не зарывайся… Заводом и созданной школой будет управлять Фил. Воля Блум должна быть исполнена.

Я сел на заднее сидение «Паккарда» и прежде чем закрыть дверь, бросил напоследок:

— Если я узна́ю, что ты продал завод кому-то другому… Пеняй на себя, Дэннис…

Я захлопнул дверь, и Кислов тронул машину с места, оставляя мистера Брауни позади в своих раздумьях.

Тем же вечером. Гарлем, Нью-Йорк.

Прокуренное небольшое помещение в задней части четырехэтажки было освещено лишь маленькой лампочкой в простеньком абажуре.