Кабальеро (СИ), стр. 7
Посредником стал сухой длинный старик с выбитым зубом — из рода, который весной дал нам заложников. Обе стороны имели основания ограниченно доверять ему: двое племянников сидели аманатами на Ситке, а сват — у Котлеана. Врать такому невыгодно с обоих концов.
Озвучил наши условия: отдать русских и алеутов, сказать, кому продали остальных, выдать Котлеана и дать аманатов от воевавших родов. Тогда прочие сохранят жизнь, семьи и добро. Отдельно обозначил, что скво и детей в полон не берём, сложивших оружие не режем. Кому сулят смерть при любом раскладе, тот дерётся до конца. Старик ушёл утром и вернулся к вечеру с ответом Котлеана.
Русским очистить его землю, аманатов отдать, врагов его оружием и медью не кормить. И — отдельным пунктом, с расстановкой — выдать ему Кетля.
Про пленных он ответил что русских у него нет. Ну и наглый же хрен! Бабу в сарафане я видел в трубу своими глазами!
Пока Фрол переводил, лицо Кетля темнело. Он выслушал до конца и бросил одно слово, которое толмач переводить не стал, но догадаться было несложно. Требовать выдачи союзника — это даже не наглость и не борзость, а хуцпа какая-то. Что-то вообще запредельное.
Старик сообщил и кое-что интересное. Умирать за молодого вождя рвутся не все, старшие требуют принять хотя бы часть условий. Зима на носу, ртов вдвое больше, чем крепость может прокормить. Котлеан опирается на полусотню ближних, тех, кому в случае мира отвечать головой.
Последнее я передал через старика прямо:
— До завтра! После первого выстрела прежних условий не будет.
Котлеан ответил ещё короче: пусть, дескать, русские приходят.
— Придём, — сказал я. — Непременно придем, раз вы так приглашаете. Вы, главное, сами никуда не уходите!
Канонерка пришла к устью на четвёртый день сильно перегруженной.
Привезли порох, свинец, инструмент, двух кузнецов, мои «коктейли Молотова» и Горнера. Пять вёрст до лагеря пришлось весь груз тащить на плечах, и я порадовался, что не потребовал пушку: бочонок человек донесёт, сто пудов — нет. В пакете от Резанова семь с половиной страниц занимал замысел кампании, разработанный лично камергером. Практическая часть уместилась в строке: штурм разрешаю. Её я и прочёл.
Тэ-э-эк-с. Горнер испортил больше стволов, чем сделал, но управился вдвое быстрее им самим назначенного срока.
Из семи стволов один разорвало на пробе — хорошо, что закрепили в станке, а не держали в руках, пальцев бы мы недосчитались. Ещё два дали кривые нарезы. Годными оказались четыре.
— Заряжать медленно, — предупредил Горнер. — Пуля идёт туго, с пластырем и шомполом. В ближнем бою это дубина. Но на трёхстах шагах попадание уже не будет случайностью.
Раздали лучшим: двоим промышленным, боцманмату с «Елисаветы» и Тыгаку. Себе я оставил Бейкера с оптикой, к которой привык.
Испытание провели одно: доска шириной в плечи на дистанции до надвратной вышки. Промахнулись двое из пяти. Тыгак, прежде нарезного не видавший, положил пулю в край доски и остался страшно доволен. Меня результат устроил. Перебить защитников на стене и вышке мы не сможем, но загнать их за брёвна — точно выйдет!
«Коктейли» у них получились и даже работали. На том достоинства кончались.
Вес изделий заметно отличался, фитили горели, как бог на душу положит. Одна учебная рванула на счёт «пять» вместо «десяти».
Получили их шестеро специально отобранных метальщиков. Я в шутку обозвал их гренадерами. Кличка прижилась, и к утру шестеро держались так, будто их произвели в спецназ Его Величества.
Сапёрам заготовили щиты: три слоя досок вразбег, сверху мокрые шкуры. Тяжёлые, зато держат стрелу. Из ивняка вязали фашины для канавы у створок. Заряд Сукин собрал в бочонке и дважды переделал укупорку.
К ночи окончательно расписали роли.
Стрелки чистят вышку и настилы, затем Сукин ведёт сапёров к воротам. Он же отвечает за заряд, гренадеры бросают свои снаряды в пролом. Акаитчо запирает боковые выходы, Кетль держит реку и тропу. Резерв стережёт лагерь, пленных и подвоз.
Из-за последнего пункта мы чуть не поссорились.
— По бабам и детям не стрелять. Дома не жечь. Грабежа до конца боя не начинать. Пленных искать сразу, как войдём.
Акаитчо через Фрола уточнил, правильно ли он понял, что добычи не будет вовсе. Кетль спросил то же, только вежливее.
Пришлось объяснить: добычу поделим после боя. Крепость, разнесённая в первый час, не даст ни пленных, ни мира, ни брёвен, ради которых всё затевалось.
В конце концов, они согласились, хоть и с явным недовольством.
Туман погубил бы нашу затею: вышки в молоке не разглядишь. Погода выдалась подходящая — низкая облачность, сырость, слабый ветер поперёк. Дым будет сносить, и это тоже важно.
Перед рассветом лагерь молчал. Люди перематывали портянки, ощупывали кремни. Ефимка трижды проверил мою пороховницу и на четвёртый получил по рукам. В такие часы делать нечего, а башка продолжает работать, вот и лезет в неё всякая ерунда.
Защитники нас ждали, народу на настилах прибавилось, над воротами торчали головы, уверен, что и створки изнутри подпёрли брёвнами.
Акаитчо начал первым, на дальней стороне. Его люди пошумели, показались, откатились и вышли снова. Кетль вдалеке отсюда запер своими батами речные выходы.
Котлеан растянул своих по всему кругу. Главный удар мои стрелки нанесли с трёхсот шагов безо всякого предупреждения.
Боцманмат промазал: пуля ушла в бревно на локоть ниже головы. Второй стрелок зацепил кого-то на настиле — тот дёрнулся, схватился за бок и исчез.
Нарезной ствол, и вправду, заряжается вдвое дольше: пулю с пластырем надо загнать шомполом. Зато после третьего выстрела мы пристрелялись, и вышка с вершиной стены начали пустеть.
Я снял двоих — лёжа, с сошки, через оптику, дождавшись, пока человек встанет во весь рост. В трубе он казался большим и близким, будто на ярмарке. Скучная работа, и лучше о ней не думать.
Котлеан сообразил быстро: защитники ушли за брёвна и стали показываться на секунду — высунулся, глянул, убрался. Отвечали они из мушкетов, но с такой дистанции гладкий ствол кладёт пулю как получится.
Тем более что спокойно целиться им не давали. А большего не требовалось.
— Щиты вперёд! — рявкнул Сукин.
Из-за валежника выползла на луг наша неповоротливая черепаха: три щита, за каждым по четверо, сапёры с бочонком в середине, за ними — мои гренадеры.
Сверху ударили сразу, как только «черепаха» приблизилась на достаточное расстояние. Стрелы втыкались в мокрую шкуру и обвисали, а вот пуля прошила крайний щит навылет и достала несущего. Мужик сел, зажимая бедро, строй встал.
Три секунды никто не двигался.
— Держать! Не бросать щит! — Сукин был уже там, у левого края. — Второй номер на его место! Фашины вниз!
Раненого вытянули за щит, место заняли, ивняк полетел в раскисшую канаву. Черепаха дёрнулась и поползла дальше.
Я лежал за сошкой и стрелял по вышке. Полгода назад я полез бы в этой черепахе первым — показать удаль. Нынче же лежал в ста шагах, тщательно целился, и каждый мой выстрел значил больше лихости у ворот.
До створок черепаха доползла, но в мёртвую зону под вышкой встала лишь краем. Колоши дико завыли, сверху на наших посыпались камни, обрубки, копья и головни. Мокрые шкуры шипели и воняли палёной шерстью.
Гренадеры бросили за ворота три бутылки. Первый «коктейль» не сработал, фитиль погас в полёте, но оставшиеся два рванули, и внутри заорали, взметнулся язык пламени, после чего мешать нападающим оттуда перестали.
Сапёры подкатили бочонок к основанию правой створки, подпёрли фашиной и вывели фитиль на длину руки. Запалили. Фитиль прошипел вершка три, дошёл до сырого места, куда с вышки плеснули водой, и погас. Сукин увидел это раньше всех и заорал так, что перекрыл стрельбу.
Защитники полезли обратно на настилы: внизу возятся, можно бить спокойно. Один щит разъехался, доски держались на мокрой шкуре, как бельё на верёвке. Панцирь «черепахи» обзавёлся широкой пробоиной.