Кабальеро (СИ), стр. 40

Скажи я сейчас что-нибудь не то, и живыми нас отсюда не выпустят. Ни с золотом, ни без.

Двое старших между тем подошли к навесу и встали рядом, слушая, как беглец частит по-испански, и лица у них были такие, с какими на стрелке ждут, чем кончится разговор главных. Тут и решилось, только не словами. Из-за жары я был в одной рубашке, распахнутой на груди, и один из стариков вдруг шагнул ко мне и коснулся пальцами того места, где синели наколки. Потом отвёл край ворота и посмотрел дальше, на плечо. Синие узоры с Нуку-Хивы, которыми меня разрисовали при женитьбе, шли от груди по рукам до самых кистей, и старик что-то сказал второму, коротко и с уважением.

— Что он говорит? — спросил я беглеца.

Тот перевёл, Лангсдорф повторил за ним по-русски, и оба вдруг стали намного вежливее.

— Он спрашивать, кто вас так метил. У них так метят того, кто говорить за весь род. Вождь, значит.

Ну, тогда всё правильно! Я расстегнул рубаху до пояса, чтобы видно было всё, и подошли ещё люди, и охотники с края уступа, и все они разглядывали меня так, как в Петербурге смотрели бы на звезду с лентой.

— Скажи им, что так и есть. За морем у меня свои люди, а жена моя — дочь правителя острова. Я ему зять, а они мне родня. И узоры на мне не для красоты!

Старик выслушал перевод, положил ладонь мне на плечо, на узор, и сказал одно слово, которое беглец перевёл как «правда». Охотники опустили луки. Не все, но что-то в отношении ко мне изменилось, и я поспешил развить успех.

— А теперь скажи, что вождь просит у старших пустить нас на ту косу, где мы встретились, и дать помыть песок. Хочу знать, есть ли в ваших ручьях то, о чём болтают на побережье.

Старшие думали недолго. Мыть разрешили, но при своих людях, и чтобы к вечеру мы вернулись к их огню.

На косу мы пошли вчетвером, с Саввой и промышленными, а Ефимку и учёных оставили в поселении заложниками, хотя вслух этого никто не произнёс. Четверо охотников сидели на камнях над водой и смотрели, что мы делаем.

Первый лоток я взял сам, с самого дна, из-под камня, где чёрного песка было больше всего. Смывал лёгкое долго, покачивая и наклоняя, пока в воде не осталась одна чёрная кайма, а в ней, стоило повернуть лоток к солнцу, лежали крупинки. Не одна и не две, целая дюжина! И одна из них была размером с чечевицу.

Савва взял самую крупную, положил на обух топора и ударил рукоятью ножа. Крупинка расплющилась в лепёшку и не раскрошилась.

— Золото, вашсиясь. Обманка бы треснула.

Дальше пошли контрольные. В двадцати шагах выше я взял первую, и она дала меньше, четыре крупинки. В тридцати шагах ниже, под соседним камнем, вторую, и она дала как первая. На другом берегу третью, и она дала больше первой. Значит, не один счастливый карман под одним камнем. Выходит, участок!

Мыли до полудня, вчетвером, сменяясь на лотках, и в коробке из-под чая накопилось столько, что я послал промышленного за весами Лангсдорфа. Подбирал гирьки я сам, пока чашки не встали вровень, и пересчитал их дважды. Полфунта.

Я взял ёмкость в ладонь. Тяжёлая, куда тяжелее, чем положено такой маленькой вещи, и на солнце в ней горело тускло и жёлто. Савва вытер руки о штаны, как будто собирался креститься, промышленные забыли про лотки, а охотники на камнях глядели на нас и на банку, и по их лицам было видно, что они всё поняли. Полфунта за полдня, вчетвером, лотками! А дальше, за холмами, лежал богатый край, хотя из присутствующих знал об этом только я.

И эти земли не были под контролем Испании. Вот что я понял, сидя на камне с нашей добычей в руке. Дон Хосе сам сказал, что за проходами его власть кончается. Земля здесь индейская, ручьи индейские, и золото в них тоже ничьё, пока за ним не пришли всерьёз.

Я сидел и думал над нехитрой ловушкой, в которую угодил. Хозяева этой земли укрывают людей, которых ловит дон Луис. Любой мой договор с поселением обернётся против Аргуэльо, а мне с этой властью ещё жить, торговать и сватать Резанова. Выдам их — и не будет ни переводчика, ни кукурузы, ни ручья, потому что после такого испанцы придут сюда с солдатами, отодвинув меня в сторону.

Думал я долго, потом поднялся, и колени хрустнули.

— Савва, зови этих, с камней. И того, в рубахе, тоже.

Когда беглец подошёл и встал, глядя на коробку, я сказал ему то, что решил, и велел Лангсдорфу перевести слово в слово, а беглецу передать старшим так же.

— Людей я не продаю. Кто пришёл сюда свободным, свободным и останется. Но с этой минуты наше знакомство придётся держать в тайне всем.

Он повторил это охотникам на их языке, и один из них, самый старый, кивнул мне, как кивают равному.

Огонь вечером развели большой, на площадке между домами, и хозяева выставили кашу, вяленую рыбу и оленину, а мы сухари, солонину, соль и сахар, которого они не знали. Беглецы уже успели передать старшим слова, сказанные на косе. И те садились теперь к огню не с краю, а рядом с ними. На кошме я разложил подарки, бусы, зеркальца, ножи, полосу красного сукна, и старшие, четверо седых и один совсем не седой, с обожжённой рукой, посмотрели на всё это вежливо и не тронули. Тут я понял, что дешевле, чем за ружья, мне отсюда не уйти.

Ладно. Сначала покажем себя!

Ефимка вынес мне топоры, и я всадил три штуки в ствол дуба с двадцати шагов, один за другим, так что второй зацепил рукоятью первый. По кругу пошёл гул, и человек с обожжённой рукой встал, подошёл к дереву и долго вытаскивал топор, пробуя пальцем лезвие. Железо ему понравилось! Тогда Ефимка достал три кожаных мяча и запустил их в воздух, и мальчишки взвыли от восторга, а следом он же взял гитару и выдал свои три аккорда так, что я его чуть не расцеловал.

Ритм у него был свой, а напор мой, и хозяева стали хлопать в ладоши в такт, хоть и слыхом не слыхивали ни про какой Буэнос-Айрес. Черныша я приберёг напоследок. Сел у огня, положил руку на пояс и сказал вслух по-русски совсем другое слово, «Молчать!», а два пальца прижал к ремню, и он гавкнул. Сказал «Голос!», а пальцы убрал, и он промолчал. Старшие переглянулись, и один из них что-то произнёс, а беглец перевёл Лангсдорфу, а тот мне.

— Он говорит, пёс слушает не слово, а тебя. Ты, значит, такой человек.

Правильно говорит. Представление кончилось, пора переходить к делам. Торг открыли старшие, и начали с того, что уже прозвучало на косе. Беглых не выдавать, ни падре, ни солдатам, ни за какую цену, и если солдаты придут за ними, чтобы русские помогли.

Это они хотели услышать при всех и от меня самого. Не вопрос, я повторил! Дальше пошли ружья, порох к ним, топоры, какие я метал, и мотыги. Всё это беглец переводил старшим, а Лангсдорф — мне, и я велел ему переводить короче, одну суть.

Потом перешли к моим условиям. Первое: о жёлтом песке нужно молчать. Не говорить никому, и своим тоже! Второе: право для нас прийти на ту косу, стоять там малым лагерем и мыть, в местах, которые я укажу. Третье: они дают нам проводников и работников по найму, за плату, когда придём. Четвёртое: они продадут нам еду для лагеря — рыбу, дичь, желудёвую муку, а после того, как расширят поле, то и кукурузу.

Человек с обожжённой рукой ответил за всех. Песок нам нужен, это они видели на косе по нашим лицам. Значит, и цена за него не такая, как за бусы. Врать, что песок нам ни к чему, я не стал. Сказал, что в наших краях из него делают украшения и что далёкая власть, которой я служу, такие вещи любит и платит за них. Сколько именно, я, понятно, умолчал.

Дальше спорили о поле, и тут Лангсдорф заговорил от себя. Земля вдоль реки годится под кукурузу, он смотрел два дня, воды хватит, и он это записал. Беглец подтвердил, что сеять умеет и научит других, а расчищать новую землю ему нечем, топор один на всех, мотыга одна, быков нет, семян мало, и главное, лишнее он всё равно не съест, а продавать им некому. Я обещал семенную кукурузу, топоры, пилы и мотыги, а позже, когда встанем здесь крепко, плуг и пару быков. И сказал главное, ради чего затевал весь торг.