Кабальеро (СИ), стр. 39

Только мясо бычка оказалось жестковато. К тому же дождь не унимался, дрова были сырые, и костёр больше дымил, чем грел, а говядина на таком огне выходила жёсткой, как подошва. Тут я вспомнил, как на корабле томил жилистое мясо, получая доморощенный брискет, и велел промышленным нагреть на углях речного песка. Котёл с мясом, водой и травами обложили горячим песком со всех сторон, сверху накрыли котелком и засыпали ещё, и через три часа мясо отходило от костей само. Промышленные глядели на это как на фокус.

— Барин, а на Ситке вы так не делали, — сказал Ефимка, облизывая пальцы.

— На Ситке говядины не было, да и дрова были сухие.

Между переходами и забором проб шла своя жизнь. Ефимка к четвёртому дню держал ритм и три аккорда, и промышленные перестали убегать к вьюкам. На каждой стоянке я метал топор с двадцати шагов, а потом поставил Ефимку на десять, и он с третьего раза попал в ствол. Черныш гавкал на «Голос!» уже без зайца, и я стал добавлять к слову жест, незаметный, два пальца к поясу. Учёные смотрели на это как на баловство. Ну и пусть.

На пятый день ниже нашей промывки по ручью ушёл первый мутный хвост, длинный, на полверсты. Вакеро, глядя на него, сказал Лангсдорфу что-то короткое.

— Он говорит, внизу вода видят. Кто-нибудь смотреть и думать.

Старик не стал пояснять, кого имел в виду. Тогда я велел промывать быстрее, а стоянки ставить подальше от воды.

Прошло шесть дней. Мы уходили всё дальше вглубь долины. Обжитые места давно остались позади, тропы становились хуже, вокруг тянулись леса, ручьи и болота. Золота по-прежнему не было. Мы набрали два десятка проб, но ни одна ничего не доказывала.

Пора было что-то решать. Если повернуть назад сейчас, мы вернёмся в срок, пусть и с пустыми руками. Если идти дальше, можно забраться туда, откуда вообще не выберемся. Людей у меня мало, места незнакомые, а встреча с большим индейским отрядом добром могла и не кончиться. К тому же Эстебан лежит дома и пишет своё письмо, а отпущенное мне время уходит.

Решил расспросить ученых — что они думают о наших перспективах. Тилезиус заявил, что золота тут явно нет. Лангсдорф, всегда с ним споривший, в этот раз согласился. Горнер промолчал.

В любом случае, решать было мне.

Я ещё раз посмотрел на наши пробы. Золота почти не было, так, отдельные золотинки. Но тут мое внимание привлекло другое. Черный песок.

Именно он, по словам Уралова, сопровождает золото. И вот что я увидел: от пробы к пробе его становилось все больше. Кажется, мы на верном пути!

Решено. Вернуться мы всегда успеем, а раз уж забрались так далеко, глупо отступать, не проверив последние ручьи.

— Идём дальше, — решил я. — Риск — благородное дело. Ещё два дня, господа! Все пробы берём выше вот этого места. Седлаем до рассвета.

Тилезиус собрался было спорить, но Горнер уже сворачивал карту.

К рассвету дождь перестал, и мы вышли к обширному, с заросшими берегами, притоку Сакраменто. Он выходил из тесной щели в холмах и, вырвавшись на простор, делал крутой изгиб. На внутренней его стороне лежала галечная коса, а под галькой, где вода после дождей била в берег, чёрный песок сидел толстым слоем на плотном жёлтом дне, из которого торчали крупные камни. Вода несла всё, что могла, и здесь отпускала самое тяжёлое. Лучшей ловушки я бы не придумал!

Наполнить лоток я успел, а помыть — уже нет. Черныш зарычал первым, низко, в сторону холмов на том берегу, и шерсть у него встала от загривка до хвоста. Потом вакеро медленно поднял обе руки от седла, ладонями к холмам, и тогда увидел и я. На гребне, шагах в двухстах, стояли люди. Семь или восемь, с луками, и ещё один шёл вдоль воды снизу, от нашей вчерашней промывки, глядя мимо нас, на мутную полосу, которая ещё тянулась по ручью.

Савва потянулся к ружью, промышленные к своим.

— Не трогать! — сказал я. — Оружие на землю.

Конечно, можно было их всех перестрелять. Но вернуться сюда после такой схватки можно будет только с ротой солдат, а их у меня нет. Воевать пока незачем.

— Скажи им, что мы хотим говорить со старшими, — сказал я вакеро через Лангсдорфа. — Мы гости и просим, чтобы нас отвели.

Старик слез с лошади, положил на землю свой нож и пошёл к воде один, подняв руки. После короткого разговора один из дикарей мрачно кивнул, и мы, свернув лагерь, пошли с ними.

К поселению нас вели два часа, вдоль реки. Охотники шли по бокам, не приближаясь. Ружья мы везли в чехлах, а Савва свои бочата обнял и не выпускал, как курица яйца. В дубовой роще перед поселением на нас никто не обратил внимания, потому что там шла работа. Женщины ползали по земле под дубами, мальчишки лупили шестами по веткам, и в огромные корзины, в рост человека, на лямке через лоб, сыпалось что-то мелкое и бурое.

— Барин, это чего они? — спросил Ефимка, вытянув шею. — Жёлуди, что ли, собирают?

— Жёлуди, — сказал Савва. — Для свиней, вашсиясь, не иначе. Только свиней я тут не видал.

Лангсдорф, ехавший рядом, вдруг оживился, наклонился с седла и поднял с земли жёлудь размером с хороший грецкий орех.

— Quercus! Это ест не свинья, господа. Это ест хлеб. В Испании крестьяне тоже ели, когда голод.

— Так тут, выходит, голод? — не понял Ефимка.

Но голода тут не было и в помине, это стало ясно, когда мы въехали в поселение. Оно сидело на широком уступе над водой, дюжины три круглых домов, крытых землёй, и вокруг каждого шла та же работа, только дальше. Жёлуди сушили на циновках, ссыпали в плетёные башни на столбах, крытые от дождя травой. Рядом женщины били скорлупу камнем, толкли ядра в каменных ступках, и удары пестов шли по всему уступу, как молотки в кузнице. Муку ссыпали в ямку в песке и лили сверху воду, ведро за ведром, и в песок она уходила бурая.

— Смотрите, вымачивают, — сказал Савва. — Горечь гонят. Стало быть, сами едят.

— Ну, дела! — сказал Ефимка и на всякий случай перекрестился.

Лангсдорф записывал, не переставая, а я смотрел мимо желудей. Среди людей на уступе несколько человек отличались от прочих. Не одеждой целиком, а вещами. Выцветшая полотняная рубаха на одном, обрезанные штаны испанского покроя на другом, шерстяное одеяло на плечах вместо здешней накидки из шкур, кожаный ремень, сандалии. У крайних домов стоял малый загон из жердей, а у стены лежала железная мотыга, явно украденная из миссии францисканцев. Один из этих людей чересчур внимательно слушал, когда Лангсдорф говорил с вакеро по-испански, и слишком старался этого не показать. Другой, поймав мой взгляд, сунул под рубаху что-то на шнурке, и я успел разглядеть деревянный крест.

Вот они, значит, кого не нашёл дон Луис. Те самые, о ком меня просили сообщить.

За их домами лежал клин расчищенной земли, шагов сорок в сторону, со срезанными стеблями в копнах. Кукуруза! На жердях под навесом сушились початки, в корзине, накрытой шкурой, лежал семенной запас, отобранный один к одному. Откуда здесь земледелие, стало понятно без учёных. Пришло вместе с этими людьми и с мотыгой из миссии.

Того, что в полотняной рубахе, я отвёл в сторону, к навесу, и Лангсдорфа взял с собой. Спрашивать ни о чём не стал, а сказал два слова, которые он понял без перевода.

— Дон Луис Аргуэльо.

Он побелел и обернулся к остальным.

Вокруг нас тут же собралась небольшая толпа. Человек, который только что старательно не понимал по-испански, заговорил на нём быстро и много. Как я и думал, они бежали от испанцев — часть из миссии Сан-Хосе, а часть из Санта-Клары. Солдаты дона Луиса летом часть захватили и вернули в миссии, а они, несколько мужчин с женщинами и детьми, скрылись в болотах, прошли протоками и здесь их приняли.

И тут я понял, что всё висит на волоске. Старшие смотрели на нас издали, охотники с луками стояли там же, где встали, а этот человек, единственный, через кого здесь можно говорить, ждал от меня одного, сдадут его или нет. Местные переглядывались. Нас явно принимали за разведывательный отряд испанцев.