Кабальеро (СИ), стр. 15

— Стой! — заорал Уралов и рванул за ним.

Неверов кинулся следом, но не успел.

Уралов выскочил на голую отмель, и из-за завала ударили. Стрела вошла ему в бедро чуть выше колена; Семён рухнул лицом в гальку на открытом месте, в двадцати шагах от кустов.

Ближе всех к нему лежали трое из рода Котлеана. Трое на миг замерли, и я успел заметить, как старший повернул голову к лесу, где были свои.

— Двадцать шкур! — заорал я во всю глотку. — Тыгак, кричи! Двадцать шкур тому, кто вытащит!

Тыгак завопил.

Старший прыгнул первым: ухватил Семёна за ремни и, приседая, поволок спиной вперёд. Второй встал на колено и лупил из лука по кустам, а третий подхватил Уралова под мышки.

Мы с Неверовым били поверх них по завалу, не давая противнику высунуться. Из кустов навстречу выскочил тлинкит с ножом, но Черныш достал его в прыжке, вцепился в руку и повалил; оба покатились по гальке.

Уралова уволокли за корягу. Двоих у завала добили те, кто шёл в обход. Оставшиеся ушли в чащу, бросив и лодки, и добро.

У них осталось пятеро убитых, у нас — трое раненых: Уралов со стрелой в ноге, охотник Кетля с пулей в плече и Неверов, которому щепой располосовало руку от кисти до локтя.

Стрелу вынули на месте. Наконечник оказался костяным; его вытащили целиком, рану промыли ромом и перевязали. Семён держался, сипел, матерился и сознания не терял.

Я при всех пожал каждому из троих руку и громко поблагодарил, чтобы слышали обе цепочки.

Старший выслушал, кивнул и деловито сказал через Тыгака:

— Двадцать. И тем двоим по двадцать. Ты сказал: тому, кто вытащил. Нас трое.

— Всем троим по двадцать, — подтвердил я. — Тыгак, запиши на бересте, при них.

Лежавший на плаще Уралов долго смотрел снизу вверх на старшего тлинкита.

— Ваше сиятельство, — сказал он, наконец. — Они же меня из-за шкур вытащили. Не по-людски так!

— Из-за шкур, Семён! — вздохнул я. — И благодари Бога за их жадность! А по-людски у вас с ним, может, и через год не выйдет.

Он подумал, махнул рукой и попросил воды.

К вечеру следующего дня к берегу пришли старейшины двух родов с зелёными ветками: без лодок, жилья и серьёзных припасов еды, оставшихся в селениях, вопрос был только в том, сгинут они от зимних холодов или по весне от голода?

Условия я выдвинул простые и короткие: вернуть русское оружие и угнанное имущество, не подходить к Ново-Российску и лесным партиям, дать аманатов, как дали все. Взамен позволили уйти их семьям, не тронули сдавшихся, часть рыбы оставили им на зиму. И вернули все сети на весенний лов. Возврат лодок и добавку еды я предложил отработать.

О пленных я расспрашивал через Тыгака, долго и тщательно. Двоих русских здесь не было. Обоих ещё позапрошлой осенью свели на юг и продали дальше по проливам; одним из них оказался тот самый рыжий, который умел варить пороховую смесь.

— Куда именно свели?

— К большой воде, на полдень, — сказал старик. — Дальше не знаем. Их брали не мы.

Раненых положили на «Елисавете» в кормовом закутке, где потише. Уралов сознания не терял, разговаривал, ел, но на ногу не вставал: едва перенесёт на неё вес — сереет лицом.

На обратном пути мы, как и планировалось, зашли к роду Кетля.

Предстояло отдать союзникам часть отбитых лодок, показать Резанову выход жилы, выпросить позволение отколоть образцы и промыть песок в ручье, а уже потом решать, есть ли о чём говорить. Николай Петрович ехал проверять не красивые камушки, а предполагаемое золото.

Кетль встретил нас у своего дома на скале при полном параде, с роднёй за спиной. Ему передали две добрые баты с целыми бортами и назвали это обменом дарами. Я попросил взамен малость: пройти к скале над ручьём, отбить пяток кусков, промыть песку и после, когда сойдут дожди, вернуться с работниками.

Кетль послушал, оглядел баты и заявил через Тыгака, что баты хороши, но к ним надо добавить два ружья, бочонок пороха, рыбы на две семьи и рому.

— От мёртвого осла уши!

Тыгак перевёл это очень старательно, и с обеих сторон кто-то хрюкнул.

— Мы сейчас не о разработке торгуемся, — вовремя вмешался Резанов. — О ней будем говорить тогда, когда увидим, что там лежит. Сегодня речь о том, чтобы дозволить нам подойти и взять камень. Ружей за такое никто не даёт.

Кетль согласился быстрее, чем я ожидал: ему самому было любопытно.

Пошли впятером: я, Резанов, племянник Кетля за хозяина и двое матросов с молотками и мешками. Уралов, услышав, куда мы собрались, поднял хай на всю палубу и потребовал взять его с собой.

— Куда ты, Семён, у тебя дыра в ноге.

— Дыра в ноге, а не в голове! Несите, Ваше сиятельство, а там я сам сяду.

Уралова понесли на связанных вёслах, накрытых плащом. Он ругался на каждом корне, но смотрел по сторонам внимательнее всех нас: то на срез берега, то на осыпь, то на воду.

Место я хорошо помнил ещё с зимы. Ручей падал с уступа, размывая тёмную породу, которую поперёк пересекала белая полоса в две пяди шириной, гладкая, как жир на мясе. Морозы и вода отгрызли от неё изрядный кусок; внизу под уступом накопилась осыпь битого белого камня, которую ручей мыл круглый год.

— Вот она, Николай Петрович.

Матросы отбили от жилы кусок с добрую голову и подали Резанову.

Он повертел камень, поднёс к глазам, отставил на вытянутую руку и поскрёб ногтем. В белом кварце сидели редкие жёлтые точки, тонкие металлические ниточки и тёмная, будто тронутая копотью, сыпь.

Камергер поморщился.

— И это всё?

— А вы что ожидали?

— Признаться, нечто более… убедительное, — сказал он с досадой. — Это обыкновенный булыжник, Фёдор Иванович. Таких на любом берегу воз.

— Убедительное лежит в казначействе, а здесь золото так и выглядит, — сказал я. — Один кусок вообще ничего не доказывает, как бы хорошо или плохо он ни выглядел. Камень надо дробить, брать пробы из разных мест по всей длине жилы и промывать крошку. Тогда будет разговор.

На этом мои познания заканчивались: в другой жизни я читал о пробах лишь в общих словах, а как всё делается по-настоящему, не знал.

С камня подал голос Уралов, сидевший с вытянутой ногой:

— Ваше сиятельство, у меня почему фамилия такая?

— Ну?

— Я же с Урала, два сезона золото добывал. Там как раз такая жила и была, в кварце. Промывки у нас не было, руду в толчее били да в ступах толкли. Вам совет знающего человека не нужен? Я, конечно, не анжинер какой, но посоветовать могу!

Резанов повернулся к нему всем корпусом.

— А как ты, братец, с Урала-то сюда попал?

— Так ведь по казённой надобности, — сказал Уралов, не моргнув.

Позже, уже ночью, он тихонько рассказал мне правду: с прииска сбежал, прошёл через Тобольск и Иркутск, а в Охотске нанялся в промышленные по чужой подорожной. Просил не выдавать.

Сейчас же Уралов просто протянул руку.

— Подайте камень. Нет, этот не надо, этот вы с виду выбрали. Вон тот подайте, серый, и от осыпи мешок принесите, да не сверху берите, а копните.

Матросы забегали, а Уралов, сидевший на камне, работал как приказчик на приёмке: щупал образцы, взвешивал их на ладони, разглядывал излом и проводил по нему мокрым пальцем.

— Полоса тут в две пяди, а выше сузится, поглядите, как порода пошла. Бить пробу надо не тут, а по всей длине, через каждые десять шагов, и вес одинаковый брать, а то соврёте сами себе. И красивые куски не выбирайте, в них правды нет. Берите, какой попало.

По его приказу матросы раздробили на плоском валуне полдюжины образцов, подстелив парусину. Крошку Уралов ссыпал в деревянную миску, зачерпнул воды из ручья и принялся за работу.

Работа шла медленно: Резанов стоял над Ураловым и дышал ему в затылок, племянник Кетля следил за водой, матросы перестали переговариваться. Остались только плеск ручья и шорох крошки в миске.

— Шлих идёт чёрный, тяжёлый, — бормотал Уралов. — Это хорошо. Где чёрный, там и жёлтый ищи.