Кабальеро (СИ), стр. 14
Кроу заулыбался во весь свой неполный рот.
Мне же стало неуютно. Правду про камни знали четырнадцать человек, включая меня и Сукина. Верп с обрезанной цепью лежал на дне Кривой бухты и мог лежать ещё долго.
Вот только теперь эти люди получали в соседи полсотни англичан с русским жалованьем. Завяжутся приятельские отношения, не раз они будут сиживать за одним столом длинными зимними вечерами. Кажется, зимой у нас могут возникнуть проблемы.
Филлипс сдался через два дня. Он пришёл сам — худой, серый, с воспалёнными глазами человека, которого двое суток брали измором собственные подчинённые, — постоял и посмотрел мимо меня в окно.
— Я не возражаю, — выговорил он сквозь зубы. — Против воли людей идти не стану. При мне остаются офицеры, боцман и семеро старых матросов, которые не желают менять флаг. Остальные — ваши!
Праздновать я не стал. Филлипс и без того стоял как оплёванный, а нам предстояло вместе зимовать.
— Джеймс, — сказал я. — Вашу подпись на списке я всё равно попрошу. Пусть будет по форме.
Он подписал и тут же, не глядя на меня, спросил, будут ли его люди в деле под русской командой или под английской.
— Под своей, — сказал я. — Барлоу старшим над плотниками, Кроу — старшим над баковыми. Приказы через Сукина.
Через полчаса тридцать два человека уже шли к причалу.
На другое утро, когда мы с Сукиным осматривали баты, Кроу неожиданно заговорил о деревянных пушках.
Он вертелся у носовой банки, где стояла деревянная колода, выкрашенная под пушку. Таких пугал у нас было четыре штуки, чтобы издали лодка выглядела зубастой.
— Сэр, — сказал он. — А почему у вас деревянные орудия только для страха?
— А как иначе, Кроу?
— Мятежники против нас деревянные пушки применяли, сэр! — заявил он с достоинством. — В Бунсборо, в Кентукки, ещё в ту войну. Мне дядька рассказывал, он там ноги лишился. Обжать ствол железными обручами, обмотать просмолённой верёвкой, заряд ослабить. И один выстрел она даст. А может, и два.
Сукин ожил мгновенно.
— Ядро возьмёт?
— Вряд ли, сэр. Дробь, гвозди, каменную сечку. На полсотни шагов по лодке — за глаза.
Глядя на колоду, я думал уже не о лодках, а о Фрейзере, который весной подойдёт к Ситке и увидит на берегу батарею в две дюжины стволов.
— Слушайте-ка, Иван Кузьмич. Мы же можем деревянных карронад наделать побольше и Фрейзера пугануть, если что… Против больших батарей тот не полезет!
— Против больших не полезет, — согласился Сукин. — Только сперва одну настоящую сделаем и проверим, а то как бы нам самих себя не обмануть.
На том и порешили. Барлоу выбрал сухую лиственничную колоду, рассверлил канал, посадил шесть обручей горячей ковки и намотал поверх столько мокрой верёвки, что орудие стало похоже на забинтованный палец. Высохнув, она дополнительно обжала ствол, после чего её добротно просмолили.
Испытывали с пыжом, на трети заряда, укрывшись за штабелем брёвен. Бабахнуло знатно, дыма вышло на целую роту, однако ствол уцелел. Кроу подошёл, потрогал его ладонью и объявил, что во второй раз стрелять не советует, но один выстрел орудие выдержало.
Пушку поставили на бату к Сукину, а Кроу пошёл при ней.
Вышли двенадцатого на рассвете.
Акаитчо со своими ушёл лесом ещё за двое суток до нас, налегке, и передал через гонца одно слово: «Идём». Полторы сотни атна возвращались домой, собираясь по дороге напомнить о себе. Вдоль берега двигались «Елисавета» под командой Сукина и три канонерские баты с фальконетами. «Нева» и «Юнона» остались на рейде готовиться к Калифорнии; Лисянский проводил нас с палубы, заложив руки за спину.
Смешанная лесная партия разместилась на двух больших батах: Уралов с Неверовым, шестеро промышленных с нарезными ружьями, семеро из бывших союзников Котлеана, десяток охотников Кетля, Тыгак и шесть собак. Черныш лежал у моих ног и всю дорогу дрожал от нетерпения. Англичане сидели на вёслах и служили при фальконетах, Кроу — при своей замотанной верёвкой колоде.
Резанов остался на «Елисавете», взяв с собой подзорную трубу, два мешка для образцов и лично выпрошенный у Барлоу молоток.
К полудню от становищ враждебных тлинкитов потянулся дым: жгли то, что не могли унести. Драться с полутора сотнями атна никто не собирался. Роды выводили семьи к берегу и спускали баты.
Тут Сукин их и встретил. Из дальнего устья вышли сразу семь лодок, гружёных по самые борта. Сукин поднял флаг и велел ударить холостым.
— Стоять! — заорал Тыгак в рупор. — Стоять! Оружие в воду!
Три баты повернули к берегу. Четыре пошли на прорыв, вдоль отмели, на вёслах в два ряда.
— Предупредительный! — скомандовал Сукин.
Фальконет плюнул. Картечь легла в воду мимо, подняв белую гряду.
Передняя бата не остановилась. Тогда с «Елисаветы» ударили ядром, которое прошло по вёслам левого борта, как коса по крапиве. Лодку развернуло; вторая, шедшая следом, не успела отвернуть, обе сцепились бортами, и половина людей полетела в воду.
Две оставшиеся рванули в мелкую протоку, куда «Елисавета» не пошла бы и с приливом.
— Кроу! — крикнул Сукин. — Ваш черёд!
Старик присел за колодой, прищурился и поднёс запал.
Ударило так, что в правом ухе у меня гудело до вечера. Из ствола вылетело облако дыма, дроби и мелкой каменной сечки, накрыв корму ближней лодки, сбив двоих гребцов и разбив борт у самой воды. Лодка встала боком и начала тонуть. Второй обруч на нашей пушке сполз к дулу, верёвка задымилась, и Кроу прихлопнул её мокрой ветошью.
— Всё, сэр! — заорал он весело. — Дальше рискованно!
— Не заряжать! — крикнул я. — Кроу, руки убрал! Сукин, снять его от ствола!
Дело было сделано без второго выстрела. Через четверть часа на той стороне протоки уже вопили, что все русские лодки вооружены пушками, и поверили этому решительно все. Часть бат бросили прямо на воде, остальные потащили в заводи и завалили ветками.
Что ж, пора завершать! Высадились у первой борозды. Черныш пошёл первым, за ним ещё две собаки, и Тыгак сказал, что лодку вытащили на берег недавно, песок под бороздой ещё мокрый.
Лес тут стоял стеной, чёрный, мокрый снизу, с завалами в человеческий рост. Шли медленно. Собаки то тянули, то путались, потому что следов было много и разных. В кустах нашли брошенную поклажу: два короба с сушёной рыбой, свёрнутую сеть, детскую люльку. При виде люльки лицо Уралова дёрнулось, но он промолчал.
Шли двумя цепочками: мои — левой, семеро — правой, охотники Кетля впереди с собаками. Уралов шагал в трёх шагах от того самого тлинкита, у которого забрали тесак Прокудина, и следил за ним чаще, чем за кустами. Тот упорно глядел в лес, однако держал ружьё стволом чуть в сторону Семёна. Они караулили друг друга, а лес — нас всех.
— Тыгак. Скажи им: кто первый увидит бату, тому лишняя шкура.
Обещание лишней шкуры сработало: головы разом повернулись куда надо.
Протоку нашли к четвёртому часу. Хорошая была протока: узкая, с нависшим ольшаником, и в ней стояли две баты, укрытые лапником. Я взял восьмерых и пошёл вниз.
Из кустов на том берегу хлопнул выстрел.
— Ложись!
Мы попадали за стволы и корни. Первая стрела воткнулась в валежину над Неверовым, ещё одна ушла в мох. Стреляли с двух мест: слева от завала и от воды.
— Вслепую не стрелять! Ждать!
Пуля щёлкнула по стволу в одной ладони от моей головы, брызнуло щепой. Один из людей Кетля вскрикнул и сел, зажимая плечо.
— Есть! — крикнул Неверов. — У корневища, слева, где белое!
— Бей!
Четыре ружья ударили разом. За корневищем завизжали. Тыгак махнул своим, и семеро пошли в обход.
Дальше всё смешалось: стреляли, перебегали, орали. Одного я достал из штуцера, когда он привстал на колено с луком; двоих сняли на обходе. Собаки рвались с поводков, и Черныш хрипел, как удавленник.
Потом от воды метнулся человек — не к нам, а к бате, которую хотел столкнуть и увести вниз по течению.