Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 9

— Слыхала я твою арифметику, — сказала она наконец. — Считаешь ты складно, весь в отца. А только зря ты при всех цену вслух мерил. Тут уши длинные, а беда, она привлекает советчиков. Насоветуют.

— Каких советчиков, теть Сойка?

Она пожевала губами. Посмотрела на восток, туда, где за горизонтом гудел лифт, потом почему-то на север, где не было вообще ничего, только старые квадраты, на которые давно не ходили машины.

— Раньше в Тихом брали, — сказала она. — Пока не забоялись.

И все. Больше ни слова: подошла наша очередь грузиться, Крюк уже орал про параграфы, начиналась смена, обычная смена, сто пятнадцать дней до экзамена, минус вычислитель, минус двадцать талонов штрафа, плюс осколок платы в кармане.

В Тихом брали. Пока не забоялись.

Про Тихий квадрат я знал ровно столько, сколько положено знать пацану с полей: что он есть и что туда не ходят. Северный край старых полей, участки первой разметки, куда машины не гоняли уже лет двадцать: не выгодно, тариф на дальние квадраты не окупает солярку, так объясняла контора. Взрослые объясняли короче: не ходят, и ты не ходи. Без страшилок, без баек, что само по себе было страннее любых баек: про токсичные озера у нас травили истории каждую пятницу, а про Тихий молчали, как контора про свои коэффициенты.

Я поднялся на платформу и всю дорогу до квадрата смотрел на север. Там, за последними рабочими квадратами, за столбами старой разметки, лежала серая полоса до самого горизонта, и над ней, как над всей Целиной, гудел через подошвы лифт. Одинаково гудел. Ему было все равно, тихий квадрат, не тихий: физика на этой планете работала без коэффициентов, и это, пожалуй, было единственное, на что я к своим четырнадцати годам научился твердо рассчитывать.

Глава 4

Три двери

За пять дней после похорон Гроссбуха я починил: плитку соседа-сварщика, зарядник тетки из девятого, два фонаря, вытяжку в общей умывальне и замок на чужом сундуке, о содержимом которого я профессионально не спрашивал. Итого двадцать семь талонов чистыми. Из них двадцать в четверг ушли в контору, штраф по параграфу шесть-два, и в кассе мне выдали квиточек с печатью, который я зачем-то храню до сих пор. На руках осталось семь. Семь талонов при цене вопроса в две тысячи шестьсот: я двигался к цели со скоростью примерно один процент в неделю, и по всему выходило, что вычислитель я себе куплю к тридцати годам, аккурат к экзамену, на который берут до шестнадцати.

Про замок, кстати, стоит рассказать, потому что это была самая честная сделка недели. Хозяин сундука, дед с крайнего ряда, привел меня к себе, поставил перед сундуком и сказал: открой, ключ утерян, что внутри, не твое дело. Я спросил, точно ли сундук его. Дед обиделся так качественно, с таким искренним звуком, что сомнений не осталось: его. Замок был механический, древний, я с ним провозился час, два раза лез за осциллографом по привычке, хотя куда там осциллограф, механика. Открыл в итоге проволокой и терпением. Внутри, я все-таки увидел краем глаза, лежали тарифные книжки, стопка фотографий на настоящей бумаге и женские ботинки, ни разу не ношенные. Дед выдал мне пять талонов и закрыл сундук обратно, не взяв ничего. Я шел домой и думал, что ничего не понимаю во взрослых, и это, пожалуй, было самое точное мое наблюдение за всю неделю.

А в целом ремонт по мелочи, это обманчивое занятие. Кажется, что вот оно: руки есть, хлама вокруг горы, чини да богатей. На деле у всего сектора денег столько же, сколько у тебя, и платят тебе не за работу, а за жалость к собственной плитке. Три талона, пять талонов. Сварщик, человек широкий, дал шесть и на прощание посоветовал не заниматься ерундой, а идти в доки, к взрослым деньгам, лет через шесть.

Шести лет у меня не было. У меня было сто десять дней.

Поэтому в свой выходной я поехал в Купол Омега открывать двери. План у меня был написан на бумажке, по-честному, столбиком: рынок, контора, Крюк. Три двери, три законных способа. Я тогда еще верил, что если способ законный, значит, он для всех. Смешно. Ну так мне и было четырнадцать.

До Купола развозка идет сорок минут, и это лучшие сорок минут выходного: сиди себе на лавке и смотри, как мимо едет планета. Сначала жилые ряды, контейнер за контейнером, с бельем на растяжках и антеннами из чего попало. Потом доки, где всегда что-то грохочет и откуда тянет кислым: там варят, режут и прессуют, и там работают грунды, здоровенные, серые, немногословные, лучшие прессовщики сектора. Потом сам Купол вырастает из пыли, сперва как горб, потом как гора, и на подъезде видно заплаты на остеклении, каждая заплата другого оттенка, потому что латали в разные десятилетия тем, что было.

Купол Омега, это наша столица, если у свалки бывает столица. Старый терраформерский купол первой волны, километр в поперечнике, под которым живет все, что на Целине не лом: контора, лавки, школа, медпункт, бар «Житница» и рынок. На входе, у шлюзовых ворот, стоит проходная с турникетом, и турникет этот не охраняет ничего, он считает: сколько вошло, сколько вышло, Гильдия любит учет. Над проходной висел флаг, имперский, выцветший ровно до того же костяного оттенка, что и все флаги, плакаты и мечты на этой планете. Я на него никогда особо не смотрел. Флаг и флаг, часть погоды.

В Куполе воздух гоняют через нормальные фильтры и дышится там до странного легко, я каждый раз первые минуты дышал впрок, как будто можно надышаться вперед на неделю. Еще в Куполе другой звук: не скрежет и не гул, а сплошной человеческий гомон, от которого с непривычки чешутся уши. И только лифт под ногами гудит тот же самый, наш: его через подошвы слышно даже сквозь купольный бетон, и мне это всегда нравилось. Как будто вся планета, от последнего квадрата до столичного рынка, подключена к одной шине.

Рынок занимал весь южный сектор, и половина рынка была крумийская.

Если вы никогда не видели круми, то вот вам инструкция по первой встрече. Во-первых, не смотрите сверху вниз, хотя придется: взрослый круми достает мне до груди. Во-вторых, следите за верхними руками, нижние вам покажут товар, а верхние в это время будут говорить. В-третьих, все, что вам скажут, правда, и все это одновременно неправда, и в этом нет противоречия, это торговля.

Лавка старого Чиптика, у которого я третий год менял находки на чипы, была устроена как лабиринт: три ряда стеллажей, завернутых спиралью, и чем глубже к центру, тем дороже товар. Снаружи гроздьями висели кабели и патрубки, добро на вес. В середине лежали приборы, инструмент, блоки. А в самом центре, под колпаком из настоящего стекла, жили вещи с ценниками, написанными от руки: у круми это высшая категория, товар, о котором хозяин готов разговаривать.

Пахло в лавке специями и припоем. Не спрашивайте, как уживаются эти два запаха, но у круми они уживаются везде, я подозреваю, что это у них государственный стандарт.

Чиптик вел два торга одновременно. Нижними руками он показывал грундихе с доков сварочные щитки, перебирал их, поворачивал к свету, а верхними в это же самое время торговался с механиком за катушку серебрянки, и оба разговора шли полным ходом, с божбой, заламыванием рук, по паре на разговор, и трагическими паузами. Я дождался, пока грундиха уйдет со щитком, и положил на прилавок свою бумажку со столбиком.

— Мне нужен вычислительный блок, — сказал я. — Учебного класса хватит. Что есть?

Чиптик посмотрел на меня всеми четырьмя глазами, у круми их два, но смотрят они так, что кажется, четыре. Убрал верхние руки под фартук: жест уважения, разговор серьезный.

— Мальчик Форк пришел за мозгами, — сказал он. — Слыхал, слыхал. Сеть скушала твой ящик, весь ряд гудел. Есть блок. Есть даже два блока, но второй тебе не покажу, не позорься. Смотри первый.

Из-под стеклянного колпака, из высшей категории, приехал на нижних руках блок: «Логос-12», учебная серия, лет восемь от роду. Я такие видел в школе Купола, у координатора. Целый корпус, родная пломба сервиса, экран без единой царапины. Я взял его в руки и чуть не заскулил: он был легкий, теплый от лампы, и он считал бы мои интегралы за две секунды. Не за тридцать. За две.