Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 39

Мать прочитала бумагу за завтраком, один раз, со скоростью человека, читающего бланки двадцать лет. Положила на стол. Отпила чаю.

— Суббота, — сказала она. — Я выходная. Пойдем вместе, оба члена домохозяйства, как написано. — Она посмотрела на меня поверх кружки, и взгляд был рабочий, диспетчерский, до дна. — Форма одежды чистая. Отвечать коротко. На вопросы, которых не понял, переспрашивать: пусть формулируют под протокол, они это ненавидят. — Пауза. — И выспись. У людей, которые не выспались, честное лицо не держится.

Вот и весь инструктаж. Ни «что происходит», ни «что ты натворил», ни единого вопроса из тех, что задала бы любая нормальная мать любой нормальной планеты. Моя выдала тактику поведения на разборе и допила чай. Я иногда думаю, что Империя сильно продешевила, посадив ее на грузовой терминал: с такими нервами и такой экономией слов ей было место минимум в генштабе.

Я прочитал бумагу дважды, положил ее на стол, рядом с чеком Чиптика, ровно, по линеечке: пусть тоже работает на витрину. Потом позавтракал. Каша в то утро, доложу вам, была совершенно безвкусная, и я ее съел всю, до дна, с аппетитом человека, которому в субботу понадобятся силы.

Три дня. Витрина готова, ядро под отцом, тетрадь там, где работает, мать молчит со мной заодно, и где-то в Куполе мелкая пыль без клана ждет, что я прибегу к ней с вещью в руках. Не дождется. Я, может, и пацан с ямы, но у пацана с ямы, как выяснилось за эти месяцы, есть бригада, витрина, устав и режим тишины на двоих.

Приходите, граждане комиссия. У нас скучно.

Глава 16

Обыск

Утро субботы мы встретили, как встречают комиссию по приемке: все вымыто, все на местах, экипаж при параде. Мать надела чистое, не парадное, у нас парадного не водилось, а именно подчеркнуто чистое и подчеркнуто будничное, и мне велела то же самое: «Одетый в лучшее выглядит виноватым. Одетый в чистое выглядит правым». Я к тому времени уже понимал, что моя мать могла бы читать в Академии курс прикладной психологии проверок, и слушался без комментариев.

Завтракали молча, но это было рабочее молчание, не тяжелое: так молчат в кабине перед стартом. Витрину я обошел последний раз в восемь сорок, по часовой, с ветошью в руке для законности маршрута. Стол, чек, схема, уведомление на уровне глаз. Ведро фарой к двери. Лунка от паяльника открыта миру. Ящик под койкой, ветошь уголком на север, и с полуночи ядро сидело без кормежки, на самом глухом минимуме, в режиме тишины, подтвержденном дважды. Все, что можно было сделать, было сделано. Оставалось то, что уставом не регулируется: стоять и скучать.

Они пришли в субботу, в девять ноль-ноль, минута в минуту, и в этой пунктуальности было первое сообщение: по нашу душу работала не лень, а система.

Трое. Жучок с планшетом, уже знакомый, в тех же стоптанных внутрь ботинках. Клерк конторы, немолодой, с портфелем и с лицом человека, который за жизнь заполнил столько бланков, что сам стал немного бланком. И понятой, мужичок из соседнего ряда, мобилизованный, судя по его несчастному виду, по разнарядке: у нас в понятые ходят как в наряд на озера, отказаться нельзя, радоваться нечему. Четвертым, отдельно, не входя в состав, у двери встал Крюк. Десятник сектора приглашается на разборы по положению, и он стоял, привалившись к косяку, со скукой такой плотности, что ее можно было резать на кирпичи и продавать как стройматериал.

— Проверка по сигналу о неучтенном подъеме имущества с полей концессии, — прочитал клерк с бланка, хотя явно помнил наизусть. — Домохозяйство Форк. Члены домохозяйства присутствуют? Присутствуют. Права разъяснены в уведомлении. Возражения по составу комиссии имеются? Не имеются. Приступаем.

Мать на «возражения по составу» отреагировала одним долгим взглядом на жучка, и жучок этот взгляд выдержал не до конца: моргнул. Мелкая победа, ноль очков по протоколу, но я ее записал на наш счет. В таких мероприятиях счет ведется во всем.

И они приступили, и следующие два часа я узнавал про обыски то, чего не показывают в голофильмах.

В голофильмах обыск, это буря: вещи летят, ящики выворачиваются, герой стоит у стены. У нас была не буря. У нас была опись. Они шли по контейнеру медленно, по часовой стрелке, как Хруст вокруг Самовара, и каждую вещь, которой касались, клерк вносил в бланк: наименование, состояние, примечание. Сорок семь позиций к концу насчитала эта опись, я следил за нумерацией через его локоть. Медленность была не от тщательности даже, а от жанра: спешащий обыск ищет, а неспешащий давит. Каждая минута этой процедуры сообщала домохозяйству Форк: мы можем стоять в вашей жизни столько, сколько сочтем нужным, и жизнь ваша будет стоять вместе с нами.

Чужие руки в твоих вещах, это отдельное испытание, к которому я оказался не готов, хотя готовился ко всему. Не страх, нет. Омерзение, физическое, как от насекомого за воротником: вот эти пальцы, казенные, равнодушные, перебирают резисторы, разложенные по номиналам, вот они листают мою тетрадь с решениями, вот поднимают визор, поворачивают, кладут не так, как лежал. Ничего не портят, ничего не забирают, в том и фокус: они просто делают все твое немного не твоим. После обыска вещи еще неделю пахнут чужими руками, даже если руки были в перчатках. Это не метафора. Спросите любого, к кому приходили.

Я стоял у койки, где велели, и работал памятником. Скучным памятником скучному пацану. Опорная нога, вторая расслаблена, руки на виду, взгляд рассеянный, в среднюю дистанцию. Внутри, под памятником, с частотой примерно вдвое выше штатной, стучал пульс, и приходилось дышать по счету, на четыре вдох, на шесть выдох, как учил Хруст дышать при работе в тесноте. Я стоял так неподвижно, что мне позавидовал бы монумент. Монумент неучтенному подъему.

На полке с моим богатством комиссия провела минуты четыре, и это были неприятные четыре минуты, хотя опасного там не лежало ничего. Клерк взял визор, повертел, заглянул в наглазники, зачем-то понюхал, все они нюхают, порода такая, и спросил, что это. Голопроектор бытовой, самодельный ремонт, для просмотра записей. Каких записей? Кино древнее, от деда осталось, я соврал про деда на голубом глазу, деда у меня не было ни одного, но «от деда», это самая скучная родословная вещи, какую знает опись. Клерк высыпал чипы из галетной коробки на ладонь, пересчитал, двадцать шесть, ссыпал обратно. «Носители устаревшие, 26 шт.». Я смотрел, как чужие пальцы пересыпают мой фонд, все мое кино, всего моего парня со световым мечом, и осваивал еще одну науку: неподвижность лица при обыске тренируется на том, что дорого, а не на том, что опасно. Опасное я спрятал. Дорогое лежало на виду, его-то и трогали.

Счетчик со щитком осматривали дольше всего, и здесь я разыграл заготовку, отрепетированную еще во вторник. Когда жучок начал переписывать показания, я, не дожидаясь вопроса, подал ему листок: перечень потребителей домохозяйства, столбиком, с ваттами. Паяльная станция, двести. Вычислитель с блоком питания, вон паспорт блока. Зарядка аккумулятора, вот аккумулятор, вот реле. Лампы, плитка, вытяжка. Внизу сумма, рядом показания за квартал, сходится с точностью до пыли. Жучок взял листок двумя пальцами, посмотрел на меня поверх него, и во взгляде его впервые за оба визита мелькнуло что-то человеческое. Мне хочется думать, что это было профессиональное уважение. Скорее, конечно, скука высшей пробы: объект, который сам приносит расчеты, неинтересен даже для отчета.

Первую каплю будущей беды уронил клерк, и я ее тогда не распознал.

Он листал мои тетради, все подряд, со скоростью человека, умеющего читать по диагонали, и на решении билета номер семь, полном, с выкладками, притормозил. Посмотрел на страницу. Потом на меня. Потом снова на страницу.

— Сам решал?

— Сам, — сказал я скучно. — Готовлюсь к квотному. Вон уведомление.

Клерк посмотрел на уведомление, вернулся к тетради, и что-то у него в лице сделалось, крошечное, на миллиметр: так смотрят на цифру, которая не бьется с ожиданием. Он ничего не сказал. Внес тетради в опись одной строкой, «тетради ученические, 6 шт.», и пошел дальше, а я выдохнул и записал эпизод в графу «пронесло». Не в ту графу записал. Но бланк уже ушел.