Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 2

Дронов у нас было четыре, сортировщики «Трудолюб-40», тупые, как табуретка, и примерно такие же ловкие. Трудолюбы умели ровно две вещи: хватать то, на что укажут, и везти туда, куда укажут. Указывать надо было лазерной меткой, медленно и внятно, как объясняешь дорогу приезжему. Четвертый дрон вдобавок страдал: у него подвисал блок ориентации и время от времени он замирал посреди квадрата, задумчиво мигая желтым.

Первым его в то утро разбудил я, проходя мимо: пнул ботинком в кожух, привычно, без злости. Внутри дрона щелкнуло, желтый сменился зеленым, и Трудолюб поехал дальше, как ни в чем не бывало. Ремонт по-целински: быстро, дешево, сердито. Тарифная контора может гордиться.

— Ты его хоть раз чинил по-человечески? — спросил молодой контрактник, наблюдавший процедуру.

— Зачем? После пинка он работает лучше, чем после ремонта. Я сравнивал: и то и другое делал я же.

Контрактник подумал и пнул второго дрона, для профилактики. Второй дрон работал исправно, поэтому обиделся и час возил груз мимо контейнера. У техники, как и у людей, профилактическое воспитание вызывает странные реакции.

Меня Крюк поставил на подачу и следующие четыре часа я провел внутри горы. Работа на подаче простая, как лом, и тяжелая, как лом: цепляешь крюком лист, выволакиваешь, глядишь маркировку, кричишь класс, ставишь метку дрону. Перчатки к десятому листу становятся жесткими от пыли, спина к сотому напоминает, что она есть, а маркировки к двухсотому начинают сниться наяву.

Зато маркировки я читал быстрее всех в бригаде и это не хвастовство, а простая арифметика: я на этих полях с восьми лет, сначала подсобником, подай-принеси, а клейма трех поколений кораблей выучил раньше, чем таблицу умножения. Таблицу умножения мне, в конце концов, никто не оплачивал, в отличии от маркировки.

К полудню гора осела на треть, и все шло почти хорошо, что само по себе должно было меня насторожить. Взрослые на Целине так и говорят: если смена идет хорошо, значит, ты чего-то не заметил.

Не заметили мы вот что: обшивку.

Ее было много, целый пласт, листы два на три метра, гнутые по одному радиусу, явно с одного борта. Снаружи листы отливали синеватой пленкой, красивой такой, глубокой, с перламутровым переливом. И сканер, ручной определитель сплавов «Сплав-Визор 200», единственный на бригаду, посмотрел на эту пленку и уверенно сказал: композит, класс Б.

— Композит, — подтвердила Сойка, отщелкнув сканер. — Слоистый, борт скоростного катера. Видала такие. Во второй контейнер.

И все бы ничего, но я в этот момент как раз выволакивал очередной лист, и лист, съезжая по куче, ударился ребром о ферму.

Дзынь.

Вернее, не «дзынь». В том и дело. Композит, он слоистый, у него звук двойной: сначала звонкий удар по внешнему слою, потом короткое глухое эхо, это отзывается наполнитель. Как будто два человека хлопнули в ладоши почти одновременно. Я этот двойной хлопок знал наизусть. А тут звук был один, глухой, плотный, без эха, звук цельного литого борта.

Я поставил лист и стукнул по нему костяшками. Потом ключом, у меня на поясе всегда жил гаечный ключ на семнадцать, инструмент и талисман в одном лице. Лист загудел низко и глухо, честно, как гудит только одно.

— Это не композит, — сказал я. И сам услышал, как громко это вышло.

На квадрате стало тихо. Ну, насколько бывает тихо на квадрате: дроны жужжали, гора потрескивала, лифт гудел через подошвы. Но бригада замолчала вся и сразу, потому что я, четырнадцатилетний, только что при всех поправил Сойку. Сойку, у которой слух, тридцать лет стажа и сканер в руках.

— Та-ак, — протянула Сойка тоном, от которого у меня похолодело между лопаток. — Не композит, значит. А что же это у нас, профессор?

Отступать было поздно. Отступать, честно говоря, было поздно уже в тот момент, когда я открыл рот, но я это понял, как обычно, после.

— Дюрапласт, — сказал я. — Вторая серия. Литой борт, не слоеный. Звенит глухо, одним тоном, без отзвука. А синяя пленка сверху, это не композитная рубашка, это окислы. Вторая серия так окисляется, если борт долго висел в разреженке. Сканер по пленке и врет: он верхний слой видит, а вглубь не пробивает, у него луч слабый.

— Луч у него имперский, — обиделась Сойка за прибор. — Поверенный.

— Поверка у него, между прочим, просрочена на два года, — вставил Хруст со своей лавки, не открывая глаз. Он в обед всегда делал вид, что спит, и всегда все слышал.

Крюк подошел неторопливо, как ходят люди, у которых планшет и власть. Посмотрел на лист. Посмотрел на меня. Взгляд у десятника был тяжелый, оценивающий, как будто он уже прикидывал, по какому параграфу меня оформлять.

— Осознаешь, — сказал он негромко, — что будет, если ты не прав? Двадцать тонн уйдут в контейнер класса Б. Приемка на лифте возьмет пробу, найдет дюрапласт, завернет весь контейнер целиком. Весь, понял? Вместе с настоящим композитом. И норма не закрыта, и окно упущено, и штраф на бригаду. Двенадцать человек, между прочим, не только твоя светлая голова.

— А если я прав, — сказал я, и голос у меня предательски сел на середине фразы, — то будет то же самое, только наоборот. Дюрапласт, сданный как композит, заворачивают так же. Проверьте резаком, и все. Пять минут.

— Он еще и условия ставит, — сказала Сойка куда-то в небо.

Но Крюк уже махнул рукой, и Хруст, кряхтя, принес плазменный резак, древний «Огонек-3» с обмотанной изолентой рукояткой. Резак чиркнул по краю листа, снял верхний слой стружкой, и под синеватой пленкой открылся ровный серый срез. Однородный. Литой. Без единого слоя.

Хруст поскреб срез пальцем, поднес к глазам крошку, зачем-то понюхал.

— Дюрапласт, — вынес он приговор. — Вторая серия, точно. Вон и клеймо проступило, гляди. Год выпуска… ха. Молодой человек, борт твой ровесник.

Бригада выдохнула. Кто-то заржал, кто-то хлопнул меня по спине так, что я чуть не встретился с листом лбом. Пласт обшивки, все двадцать тонн, переехал из второго контейнера в третий, приемка получила то, что написано в накладной, а норма, которая последние десять минут висела на волоске, вернулась на место.

Сойка подошла последней. Постояла, пожевала губами, глядя на серый срез.

— Слух у пацана от отца, — сказала она наконец, ни к кому конкретно не обращаясь. — Упрямство, к сожалению, тоже.

И пошла к своему ряду, прямая, как страховочный трос. Это была самая высокая похвала, которую можно получить от Сойки и мы оба это знали. У меня внутри стало горячо и гордо, и я, наверное, минуты две улыбался, как дурак, пока таскал листы.

Зря улыбался. Потому что ко мне уже шел Крюк, и планшет он нес перед собой, как жрец несет скрижаль.

— Форк, — сказал он казенным голосом, и я сразу понял: сейчас будет устав. — Параграф шесть-два. «Самовольное вмешательство в процедуру классификации, произведенное вне наряда, приравнивается к порче инвентаря». Инвентарь у нас, между прочим, ты и есть. Штраф: двадцать талонов.

Я задохнулся. Двадцать талонов, это полдневная норма. Это неделя ужинов, если считать едой то, что выдают по талонам. Это я только что спас бригаде смену, и мне же…

— За что⁈ — выдавил я. Хотел твердо и по-мужски, а вышло тонко и по-цыплячьи, я сам услышал и разозлился еще больше. — Сканер врал! Если бы я промолчал…

— Если бы ты промолчал, — согласился Крюк, тыча в планшет пальцем, — бригада попала бы на недельный заработок. А так попал ты один и на двадцатку. Арифметику в твоей вечерней школе еще не отменили? Вот и считай. Инициатива, Форк, наказуема. Особенно полезная: за вредную инициативу я бы тебя просто выгнал.

Он развернулся, сделал два шага и бросил через плечо, не оборачиваясь:

— На весовую встанешь. Цифры читать умеешь, вот и читай. А то у меня от вашей пыли глаза устали.

И ушел штрафовать дальше. Бригада вокруг очень старательно не смеялась: весовая, это самый легкий пост на квадрате, сиди в будке да записывай тоннаж, и ставят туда обычно либо начальство, либо покалеченных. Меня туда поставили в четырнадцать лет, через три минуты после штрафа, и в этом был весь Крюк, целиком, в одном флаконе: он умел благодарить только так, чтобы благодарность нельзя было подшить к делу.