Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 19

Я встал у столба и провел ревизию приборов. Часы: идут, время сходится с рассветом. Наручный компас, дешевая механическая стрелка, я его взял именно как индикатор: у столба он показывал север туда, куда положено, вдоль стрелы крана. Я сделал десять шагов за столб и посмотрел снова.

Стрелка плыла. Не крутилась, как в страшилках, а именно плыла: медленно, лениво уходила с севера на северо-восток, подрагивала, возвращалась, снова уходила, как будто север ей наскучил и она подыскивала себе занятие поинтереснее. Я постоял, глядя на это тихое вранье, и убрал компас в карман. Все, что мне было нужно, он уже сообщил: граница настоящая. Дальше по ориентирам.

И еще одно я заметил на тех первых десяти шагах, раньше, чем что-либо увидел. Звук.

Вернее, его убыль. Свалка никогда не молчит, я это знал всем телом с восьми лет: где-то всегда скрипит остывающий металл, где-то сыплется потревоженная ветром мелочь, гудят дальние машины, и подо всем этим, вечный, лежит гул лифта. Этот шумовой фон был мне как дыхание, я его не слышал, потому что он был всегда. А здесь, за столбом, он начал выключаться. По частям, как рубильники на щите: сначала пропали дальние машины, потом ветровая осыпь, потом скрип. Остался только лифт через подошвы, и тот стал тише, глуше, как будто между мной и планетой подложили войлок.

Я простоял на месте, наверное, минуту, проводя инвентаризацию того, что слышу. Собственное дыхание: есть. Кровь в ушах: есть, раньше не замечал, что ее слышно. Ветер: есть, но неправильный, он шевелил пыль у моих ботинок беззвучно, как в записи с выключенным звуком, потому что шуметь ветру здесь было нечем: все, что могло дребезжать, задребезжало свое двадцать лет назад и слежалось. Лифт: есть, через подошвы, тише обычного вдвое. Все остальное: нет. Прейскурант короткий, как меню в столовой по талонам.

Тихий квадрат оказался действительно тихим.

Мне это сразу не понравилось. Не испугало, врать не буду, а именно не понравилось, профессионально: я четырнадцать лет прожил в мире, который непрерывно рассказывал мне о себе скрипом, гулом и дребезгом, и вдруг собеседник замолчал. А когда машина, которая всегда шумела, вдруг работает тихо, любой технарь вам скажет, что это не к добру: значит, где-то что-то отключилось. Я поправил лямки, сверился с перерисованной картой и пошел вглубь, на цистерну, стараясь наступать погромче. Хоть какой-то звук в этом квадрате должен был быть моим.

Глава 8

Челнок

Первый час в Тихом квадрате не происходило ничего, и я ответственно заявляю: это гораздо хуже, чем если бы происходило.

К происшествию можно приложить руки. Упал, встал, обошел, починил. А когда вокруг просто тихо, просто серо и просто пусто, руки приложить не к чему и освободившийся ресурс головы немедленно занимает воображение. Мое воображение, разогретое четвергами у жаровни, первые полчаса работало на полную мощность: вот за той грядой что-то шевельнулось, вот этот шпангоут торчит как-то намеренно, вот тут пыль лежит подозрительно ровно, как будто ее разровняли. В зоне не было ни монстров, ни призраков. Только я и мое воображение. Честно говоря, компания так себе.

Спасла меня, как всегда, работа. Я вспомнил, зачем взял с собой тетрадный лист и карандаш, и занялся делом: начал составлять карту вранья.

Идея простая, любой наладчик поймет. Если приборы врут, первым делом выясни, кто врет, как врет и врет ли стабильно. Я останавливался каждые двести шагов и опрашивал свое хозяйство по списку. Компас: врал, но лениво и по-разному, у крана уводил на северо-восток, дальше начал гулять широкими волнами, период минуты полторы-две. Как индикатор глубины захода годился: чем шире гуляет, тем дальше я залез. Часы, механику, я сверял по солнцу, грубо, но честно: за первый час они убежали вперед минуты на четыре. Интересно, что равномерно: не скачком, а ровным ходом, как будто время здесь текло чуть под уклон. Я записал: «часы +4 мин/час, поправка на обратном пути». Дальномер, простенький оптический клин с барахолки, не врал вообще: проверил на трех известных базах, по длине контейнера, сходилось до метра. Это было ценно: значит, врет не все, врет электромагнитное и точное, а тупая оптика и тупая механика живут. Из этого следовал вывод и про дроны: их мозгам тут действительно делать нечего, а вот человек с оптикой и карандашом вполне работоспособен.

Записав третью серию замеров, я поймал себя на том, что страх ушел. Не весь, остаток сидел где-то под ложечкой, дежурный, но рабочий фон очистился: у меня была тетрадь, в тетради цифры, у цифр закономерности. Зона, которую меряешь карандашом, перестает быть зоной и становится участком с плохой электромагнитной обстановкой. Похожим образом, я слышал, устроены все страшные вещи на свете. Не проверял. Пока.

Ориентиры отцовской карты выходили из серости по расписанию, и каждый раз у меня внутри что-то вздрагивало, потому что это было как перекличка через тринадцать лет: отец рисовал палочкой на песке, а поле отвечало железом. Цистерна нашлась на втором километре, лежала кверху брюхом, как дохлая рыбина, отец так и рисовал ее, пузом вверх, и даже пробоина в борту была на месте, темная, с завернутыми внутрь краями. У цистерны я взял левее, как велела карта, обошел длинную гряду, из которой торчали ребра терраформерских ферм, первый старый слой, уже теплее, и через полчаса увидел зуб.

Антенна стояла на дальнем краю гряды, обломанная на середине, и обломок действительно торчал зубом, кривым, коренным, со сколом. Под зубом, если верить песочной карте, начинался участок, куда отец заезжал в последние свои рейсы по старым полям: туда свозили остатки станционного оборудования, когда демонтировали второй терраформерский узел. Мой участок. Мои шесть моделей с оборота учебника.

По дороге к зубу случилась и первая находка-обманка, я ее запомнил как прививку. Из осыпи старого слоя торчал угол корпуса с шильдиком, и на шильдике, под грязью, читалось «РК». Я расчистил его с колотящимся сердцем, РК-9 стоял у меня в списке под номером шесть, станционный расчетчик, лучший вариант из всех. Корпус выкопался за двадцать минут и оказался РК-2: не расчетчик, а распределительный коммутатор, родня по заводу и по шильдику, жестяной шкаф с рубильниками, ноль вычислений. Я сидел над ним, дышал и учился главному старательскому навыку: не праздновать до маркировки. Поле, как выяснилось, умеет шутить сериями: за день мне попались еще два «почти» и один «вот же оно, ну пожалуйста», и все четыре раза я хоронил надежду обратно в осыпь.

Я дошел до зуба к десяти утра, по спешащим часам к четверти одиннадцатого, и следующие три часа занимался самой обычной на свете работой: разбирал завал. Вручную, по-старательски: снять верхний слой бытового лома, он тут был тонкий, десятилетие-полтора, добраться до старого слоя, читать маркировки, копать шурф там, где маркировки обещают. Перчатки убил за первый час. Нашел: корпус климат-контроллера «Погода-4», пустой, выпотрошенный еще при демонтаже, одни направляющие. Нашел станину от расчетчика, без самого расчетчика. Нашел контейнер с терраформерским крепежом, ведра три отличных болтов из нержавейки, в другой день это была бы добыча, сегодня, обидно, балласт. Шесть моделей из списка существовали здесь только в виде следов: аккуратные пустые посадочные места, срезанные жгуты. Демонтажники двадцать лет назад знали свое дело. Все, что считало, они вывезли, а бросили только то, в чем считать нечему.

К часу дня я сидел на станине, ел брикет и проводил ревизию честно, по-хрустовски: экспедиция проваливалась. Не с треском, а хуже, буднично: шурфы пустые, список ненайденного полный, время к развороту. По плану у меня оставался час на поиск, потом обратный маршрут с поправкой на врущие часы. Час. Я жевал и водил глазами по гряде, по привычке читая рельеф, и вот тут рельеф мне ответил.

Метрах в семидесяти за зубом, в лощине между двумя грядами, лежал холм. Неправильный холм. Все кучи на полях, естественные, имеют осыпной профиль, пологий: лом сваливали сверху, он растекался. А этот холм был слишком компактный и слишком цельный, без осыпи, как будто под мусором лежало что-то одно, большое, и мусор на него не сваливали, а он его на себя собрал: годами, слой за слоем, пылью и мелочью. Я такие холмы видел на кладбищенских ярусах с орбиты, только там они висели, а тут лежал.