По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ), стр. 43

— Слышу сарказм в вашем голосе, — сказал Риджуэй. — Или мне послышалось?

— Не послышалось, — ответил Максим. — Я действительно не понимаю, зачем в последний момент менять утверждённый план. Могу предположить, что это связано с какими-то личными мотивами господина Эйзенхауэра. Отсюда и сарказм. Мог бы выделить сразу батальон. Или полк. Впрочем, не мне судить. Что вы предлагаете, сэр?

— Я слышал, вы весьма влиятельный человек, господин Седых. Общаетесь с нашим президентом, с Черчиллем… Может быть, вы сможете уговорить Эйзенхауэра отменить приказ и вернуться к первоначальному плану? Буду благодарен. Дивизии очень скоро десантироваться в тылу врага, вести бои, и эта рота мне очень бы пригодилась. Разумеется, эта просьба должна остаться между нами.

— Разумеется, — сказал Максим и добавил. — Рота, вероятно, одна из лучших?

— Да. Приказ выделить лучшую роту лучшего батальона лучшего полка.

— Переведёшь? — спросил Латышев.

Максим перевёл.

— Хрен ему, — констатировал Егор. — Пусть выделяет роту. Найдём ей применение.

— Что он говорит? — спросил генерал-майор.

— Мой товарищ, как и я, говорит о том, что планы менять поздно. Если господин командующий в последний момент решил, что нужна дополнительная рота, значит, пусть так и будет. Я не буду звонить ни ему, ни в Москву, ни, тем более господину Рузвельту или Черчиллю. Давайтелучше, пока есть немного времени, обговорим наши совместные действия. Для этого неплохо бы пригласить сюда командирароты.

Мэтью Риджуэй пожевал губами.

Максим чуть ли не читал его мысли.

Эти русские не так просты.

О чём они говорили между собой?

Эх, надо было всё-таки найти переводчика с русского. Они-то без переводчика явились. Этот странный парень Седых, про которого говорят совершенно невероятные вещи, хорошо знает английский. Но я не знаю, правильно ли он переводил мои слова. И не знаю, что на самом деле говорил его товарищ, этот капитан.

Зря я полез со своим предложением.

Нервы, что б им.

Ненавижу, когда меняют планы в последний момент.

Чёртов Эйзенхауэр…

— Что ж, — произнёс он, наконец. — Возможно, вы правы. Будем выполнять приказ.

— Это лучшее, что мы можем сделать в любой ситуации, — сказал Максим нейтральным тоном.

Командир дивизии пододвинул к себе телефонный аппарат, крутанул ручку, снял трубку:

— Соедините меня с командиром пятьсот четвёртого парашютного полка.

Он подождал несколько секунд и продолжил:

— Уильям? Это Мэтью. Пришли ко мне командира роты, о которой мы говорили. Как его, Джим Каттнер, кажется? Да, его. Прямо сейчас.

Он положил трубку, открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут раздался гул, и здание штаба сотряс удар.

Пол качнулся и ударил по ногам.

Телефонный аппарат на столе подпрыгнул одновременно с графином.

Графин опрокинулся, пробка вылетела, вода полилась.

Шкаф с бумагами, стоящий у стены, качнулся, чуть не упал, но встал обратно.

Со шкафа слетела початая бутылка бурбона.

Максим, сидевший ближе к шкафу, протянул руку и поймал бутылку.

Латышев расставил ноги, стараясь удержаться на стуле.

Мэтью Риджуэй вскочил на ноги.

— Землетрясение, мать его! — заорал он. — Всем покинуть здание!

[1] Да, конечно (англ.)

Глава двадцать первая

Они выскочили на улицу вслед за командиром дивизии и другими штабными офицерами.

Отбежали подальше, на свободное пространство.

Трехэтажное здание, сложенное из песчаника, пока держалось, но было заметно, что ему трудно. Толчки следовали за толчками, людям тоже приходилось прикладывать усилия, чтобы удержать равновесие. Кое-кто и вовсе падал.

С крыши штаба на землю слетело несколько листов шифера и раскололись на части.

Вылетели стёкла из десятка окон.

Вдоль желтоватой стены снизу доверху зазмеилась трещина.

Такая же трещина, только в метр шириной, буквально разорвала асфальт на плацу и прошла сквозь курилку-беседку, свалив её на землю к чертям.

Низкий подземный гул накатывал волнами.

Кого-то тошнило.

Какой-то подполковник, прикрыв руками уши, заорал и ринулся бежать напролом, куда глаза глядят.

За ним не гнались.

На пути подполковника попалось дерево.

Офицер врезался в него со всей дури лбом и упал. Сел, тряся головой. Взгляд стал осмысленным. Кажется, его паническая атака прошла.

Небесная синева приобрела сероватый неприятный оттенок.

Подул резкий южный ветер, неся с собой пыль и запах гари.

Толчки продолжались, но, вроде бы, затихали.

— Ненавижу землетрясения, — сообщил командир 82-й воздушно-десантной дивизии Мэтью Риджуэй. — Трижды попадал. Два раза в Техасе и один раз в Китае. Это четвёртый. Знаете, что самое хреновое в них?

— Нельзя спрятаться и убежать, — сказал Максим. — Стой на открытом пространстве подальше от высоких строений и жди, когда всё закончится.

— Именно так, — подтвердил Риджуэй. — Чёртова беспомощность. Она бесит. Смотрю, вы спасли мой бурбон. Дайте-ка.

Максим протянул генералу бутылку.

Тот хлебнул из горлышка, передал бутылку обратно со словами:

— Пейте смело. Отличное пойло, прямиком из Кентукки.

Максим посмотрел на Латышева.

— А давай, — махнул рукой капитан. — Всё равно ситуация, прямо скажем, нештатная.

— Ну, за знакомство, — по-английски сказал Максим и сделал глоток. Бурбон и впрямь оказался неплох.

Максим отдал бутылку Латышеву.

Риджуэй закурил.

Максим заметил, что рука у генерала, когда он прикуривал, чуть подрагивала.

И впрямь не любит землетрясения, подумал он. А кто любит, с другой стороны?

Но откуда оно взялось, да ещё такое сильное? То есть, откуда — понятно. Однако…

— КИР, — позвал он.

— Здесь.

— Тебе что-нибудь известно о землетрясении в районе Туниса двадцать пятого апреля тысяча девятьсот сорок третьего года?

— Ничего, — ответил безотказный КИР. — По моим данным никакой сейсмической активности в этом районе в указанное время не было. Добавлю для уточнения. В нашей прежней реальности.

Быстрым шагом, почти бегом, к ним подошёл невысокий рыжий и веснушчатый капитан лет двадцати восьми. Бросил взгляд на Максима и Егора, явно отметив бутылку, и обратился к Риджуэю, козырнув:

— Сэр, капитан Джим Картер, по вашему приказанию явился.

— Молодец, капитан, — сказал Риджуэй. — Так, кажется, чёртова тряска закончилась. Пошли в штаб. Он, вроде бы, уцелел. Стены и крыша, по крайней мере, на месте.

Телефоны в штабных кабинетах уже разрывались.

Примерно через полтора часа картина прояснилась.

Сильнейшее землетрясение, подобного которому не знала история наблюдений, ударило по всей Италии.

Сразу несколько эпицентров.

Начиная с Альбанских гор неподалёку от Рима и заканчивая вулканическим островом Фердинандея между Сицилией и Тунисом.

Столбы чёрного дыма поднялись над Везувием, Этной и Стромболи. По их склонам, как в былые времена, потекли раскалённые потоки лавы, грозя уничтожить всё живое.

«Проснулся» ещё десяток вулканов, которые были неактивны последние несколько тысяч и даже десятков тысяч лет: в Альбанских и Флегрейских горах, Искья на одноимённом вулканическом острове в северной части Неаполитанского залива, Вулькано, Палинуро, Марсили, Липари…

Катастрофические разрушения в Риме, Неаполе, Милане, Палермо, Болонье, Флоренции и других итальянских городах.

Десятки тысяч погибших и пропавших без вести.

Пожары.

Хуже всего, что не было связи со штабом Эйзенхауэра. Штаб находился на восточной окраине столицы Мальты Валетты, под землёй, под батареей Ласкарис.

— Проклятье! — в голос ругался Мэтью Риджуэй. — У меня целая воздушно-десантная дивизия и ни одного геолога! Кто-нибудь хоть что-нибудь понимает во всей этой подземной чертовщине?