По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ), стр. 17
От второй Звезды Максим честно пытался отказаться, но столкнулся с непреклонностью Сталина.
— Нет, дорогой, — сказал он. — Ценю и уважаю твою скромность, но даже слушать не хочу. Ты как никто заслужил эту награду. Поэтому носи с достоинством.
— Понял, — сказал Максим. — Служу Советскому Союзу!
— Вот это правильно, — усмехнулся в усы Сталин. — Служи. И всё будет хорошо.
Очень скоро в научно-технической, военной, партийной и советской чиновнической среде Максим заработал репутацию человека, который всегда держит своё слово, сразу видит и пресекает любые попытки отнестись к полученному делу спустя рукава и готов с одинаковой лёгкостью как вознести человека по служебной лестнице так и снять его со всех должностей, лишить наград, а то и отправить в лагерь.
При этом по мнению абсолютного большинства сам Максим Алексеевич Седых ошибок ни в чём не допускал. А если и допускал, то были они незначительными, легко исправляемыми и, что самое главное и удивительное, он легко их признавал.
Если человека неожиданно выдёргивали из лагеря, где он хлебал жидкую баланду, трясся над пайкой хлеба и мечтал дожить до следующего дня, и ставили начальником отдела в каком-нибудь научно-исследовательском институте, СКБ или главным инженером серьёзного оборонного завода, то очень скоро выяснялось, что этот человек как будто был рождён для этой должности.
И наоборот.
Если товарищ Максим Седых кого-то снимал, несмотря на должности ранги и награды, то сразу все вздыхали с облегчением. Потому что снятый начальник был самодуром и карьеристом, давно сидел у всех, словно кость в горле, и работа из-за него страдала.
Совершенно естественно, что при таком подходе к делу Максим очень быстро завёл не только преданных друзей, но и лютых врагов. Иногда весьма могущественных.
За два с лишним месяца — с середины лета до конца сентября на него было совершено три покушения.
Первое случилось на Челябинском тракторном заводе, куда Максим прилетел проконтролировать выпуск первых тяжёлых танков ИС-2 с усиленной композитной бронёй, которую не брали даже 88-миллиметровые противотанковые пушки вермахта.
Там, в одном из цехов, на него сбросили сверху двадцатипятикилограммовую стальную чушку.
Максим стоял сбоку от конвейера и вместе с начальником цеха наблюдал, как с помощью мостового крана на корпус танка опускают башню.
В цехе было шумно, но он уловил какой-то странный металлический звук прямо над головой.
Металл ударил о металл.
Не должно там было возникнуть никаких подобных звуков.
Он поднял голову и увидел, как с мостков, проложенных между несущими фермами, прямо ему на голову валится стальная чушка.
Он ещё успел заметить неясную человеческую тень, мелькнувшую и пропавшую, а больше ничего рассмотреть не успел, не до того стало.
Максим толкнул начальника цеха в одну сторону, сам отпрыгнул в другую, и в следующее мгновение стальная чушка ударила точно по тому месту, где только что стояли два человека.
— О…еть, — только и сказал начальник цеха, глядя то вверх, то вниз на чушку. — Это что за… Это кто⁈ Это как? Максим Алексеевич…
Максим, лавируя между танковыми корпусами и рабочими, уже мчался на другую сторону цеха, надеясь перехватить мелькнувшую тень.
Не удалось.
Вероятно, злоумышленник очень хорошо знал все ходы и выходы и ушёл через крышу, спустившись на землю где-то снаружи.
Опрос рабочих ничего не дал.
Второе покушение случилось в Москве, буквально через неделю после его возвращения из Челябинска.
Было оно настолько наглым и неожиданным, что едва не удалось.
Рано утром, когда Максим ехал в своём открытом «виллисе», направляясь из Кремля на завод «Серп и Молот» (нужно было согласовать выпуск новых марок сталей), ему пришлось затормозить на светофоре в районе Таганки.
Красный есть красный.
Он мог бы поставить спецсигнал, но не делал этого из всё той же врождённой скромности. Опять же движение в Москве летом сорок второго года назвать напряжённым было никак нельзя, понятия «пробка» не существовало в принципе, и Максим всегда доезжал вовремя куда надо.
Высокого плохо выбритого человека в длинном, наглухо застёгнутом чёрном плаще и шляпе он заметил краем глаза и ещё успел подумать, что выглядит тот как-то странно. Шляпа — ладно, шляпы летом носили многие мужчины из гражданских, хотя большинство, конечно, предпочитало кепки.
Но зачем плащ, когда Москву уже четвёртый день сжигает июльское солнце, а дождём даже и не пахнет.
Только подумал, как высокий одним движением расстегнул плащ, и в его руках появился хорошо знакомый Максиму автомат ППШа.
Максим успел вывалиться из машины и спрятаться за колесо, когда длинная очередь ударила по водительскому месту, вспарывая обшивку сиденья и куроча дверцу.
Вот же, сволочь, такую хорошую машину испортил, подумал Максим.
Он уже выхватил вальтер (последнее время Максим предпочитал этот пистолет) и дважды выстрелил, на мгновениепоказавшись из-за колеса.
Первым выстрелом перебил нападавшему кисть правой руки.
Вторая пуля вошла в колено. Тоже правое.
Длинный матерно заорал и свалился на тротуар, выронив оружие.
В одно мгновение Максим оказался рядом и уткнул ствол пистолета ему в лоб.
— Имя! — рявкнул Максим. — Кто тебя послал? Говори, или сдохнешь. Считаю до двух. Раз…
— Да пошёл ты, — оскалился длинный. — Я теперь и так сдохну.
Он шевельнул челюстями и захрипел. На губах выступила пена, тело выгнулось дугой, опало.
Подбежал милиционер с наганом в руке.
— Что здесь случилось, товарищ старший майор государственной безопасности?
— Нападение, — сообщил Максим, поднимаясь и пряча вальтер в кобуру. — Этот человек в меня стрелял. Ответным огнём я его ранил. Хотел допросить, но он принял яд. Скорее всего, цианид. Так и запиши в протокол. Кто он, я не знаю, впервые вижу. Меня зовут Максим Алексеевич Седых. Слыхал о таком?
— Кто ж о вас не слыхал, — с уважением промолвил милиционер и тоже спрятал наган. Был милиционер совсем молоденьким, чистый птенец. Румянец во всю щёку и пушок над верхней губой, который очень старался, но всё никак не мог стать похожим на усы. — Что мне делать, товарищ старший майор государственной безопасности?
— Как — что? Оформляй всё по правилам, вызывай оперов из МУРа, всё как положено. Вечером пусть мне следак позвонит, я приеду, дам показания. Вот телефон, — Максим протянул ошарашенному милиционеру визитную карточку. На маленьком белом куске картона было красиво напечатано «Седых Максим Алексеевич. СМЕРШ. Чрезвычайный комиссар по особым поручениям». И номер служебного телефона.
— Х-хорошо, — кивнул милиционер. — Простите, кто пусть позвонит?
— Следак, — пояснил Максим. — Следователь. Не тормози, рядовой, эдак тебе до лейтенанта долго расти придётся. Всё, действуй, а я поехал. Времени нет совершенно.
По требованию НКВД МУР передал это дело следователям-нквдэшникам, но тем удалось выяснить только личность нападавшего.
Им оказался прожжённый бандит-уголовник, вышедший недавно на свободу. Дальше все ниточки обрывались.
Даже личное вмешательство Берия не помогло. Следователи только разводили руками и приводили неопровержимые доводы, что дело тухлое. Его явно готовил профессионал высокого класса, зацепиться было не за что. Уголовник-рецидивист по кличке Вова Длинный не имел семьи, а из его немногочисленных корешей и подельников ничего вытянуть не удалось. Судя по всему, они действительно ничего не знали. Даже допросы с пристрастием не помогли.
След, ведущий от ППШа, тоже никуда не привёл. Оружие пропало ещё семь месяцев назад, когда немцы начисто разбомбили склад в Подмосковье. Его списали, и вот теперь оно неожиданно всплыло.
Сгоряча Лаврентий Павлович чуть было не разжаловал следователей, но вмешался Максим.
— По-моему, мы делаем ошибку, Лаврентий Павлович, — сказал он могущественному наркому.
— Какую? — недовольно осведомился Берия.