Тайная сила разведки Германии, стр. 75

Но разрешения на издание книги Николаи так и не получил. На допросе по этому поводу в Москве последовало такое объяснение: «В начале 1942 г. в Берлине в военном министерстве мне предложили прекратить попытки переиздания книги “Тайные силы”. Против ее издания был Канарис, который поначалу согласился с ее выпуском».

В ноябре 1940 г. Николаи в качестве советника сопровождает руководителя института Франка в служебной командировке в Париж. Цель поездки состояла в изучении материалов по делу Дрейфуса. После победы над Францией Франк, занимавшийся еврейским вопросом, хотел получить французские документы, в которых, по его мнению, вина Дрейфуса была доказана, но дело замяли. Интерес к этой теме проявил и заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс, который и поручил Франку изучить это запутанное дело.

Николаи пытался отговорить Франка от этой бесполезной командировки, убеждая, что Дрейфус не был немецким агентом. Как бывший начальник разведывательной службы он точно знает это, о чем писал в книге «Тайные силы». Однако Франк, поощряемый Гессом, настоял на поездке, предложив Николаи сопровождать его. Каки предполагал Николаи, никаких документов, свидетельствующих о шпионаже капитана Альфреда Дрейфуса, к тому времени уже скончавшегося, во французских архивах обнаружено не было: «Попытка найти документы по делу Дрейфуса провалилась, — записывает он в дневнике. — Но Франк был доволен, так как нашел документы о еврее Манделе (министр внутренних дел Франции. — Е.Г.).

«Еврейский вопрос», фанатичная преданность Франка Гитлеру, расхождения в оценке исторического развития Германии привели к разногласиям и «личному отдалению» бывшего начальника разведки от руководителя института. В одном из отзывов о его научной работе Франк замечает: «На основе моих исторических исследований я считаю, что невозможно поставить Вильгельма II на один уровень с Адольфом Гитлером, так как первый привел в 1918 г. к историческому поражению рейха… Если поставить Вильгельма и Гитлера на одну ступень, то это парализует веру народа в победу Гитлера. Народу необходимо показать громадное различие между Вильгельмом II и Гитлером».

Естественно, такой взгляд на немецкую историю нового времени противоречил монархическим убеждениям Николаи. Были и другие причины для расхождений: «Со многим в работе института я не был согласен, а в конце Второй мировой войны и лично отдалился от Франка, — отмечает Николаи в рукописи. — Я не разделял его стремления опубликовать после моей смерти мои мемуары. Я уступил его требованиям предоставить материалы лишь за период с 1935 по 1944 г., и только с подключением к этой работе моих молодых сотрудников».

Окончательный разрыв в отношениях с президентом института произошел после того, как Николаи узнал о недостойном поведении Франка в быту. Проживая в доме помещика Йордана, Франк донес на него за якобы «сомнительное» дело гауляйтеру Ганновера, после чего гестапо арестовало супругов Йордан, но затем выпустило их под залог. Местные жители осудили поступок Франка и стали относиться к нему недружелюбно. Другая ситуация, также закончившаяся доносом, возникла в ходе поездки Франка с женой в Берлин. Войдя в вагон первого класса, они обнаружили, что их места заняты. Возникла перепалка. Франк, указав на золотой значок нацистской партии у его жены, потребовал освободить место, на что находившийся в купе капитан сгоряча бросил: «Всегда, когда приходят эти с золотыми значками, возникают споры». Франк, установив фамилию капитана, она оказалась Майстер, «оповестил» о случившемся Верховное командование вермахта.

Николаи в письме Франку осудил его недостойное поведение, подчеркнув, что, посылая доносы, руководитель института преследовал «узко личные, корыстные интересы», используя служебное положение. Франк в письме Николаи отвечает: «Тот факт, что вы оправдываете правительственного архитектора доктора Манстера и вам почти незнакомую брачную пару Йорданов и хотите на этом основании разорвать двадцатилетнюю дружбу и сотрудничество со мной, было бы для меня совершенно не понятным, если бы я не предположил, что эти случаи всего лишь внешний повод для “взрыва” накопившейся втечение долгих лет напряженности. В последние годы вы многократно жаловались, что я при всем высоком уважении к вашей личности и вашим советам часто поступаю по-своему. Более глубокая причина наших разногласий лежит, думаю, в различных позициях в отношении кайзеровской Германии Вильгельма II. Это особенно проявилось в столкновении в Геттингене, когда вы прервали общение с моей женой, поскольку она высказала свое мнение об офицерах-предателях 20 июля, ошибочно представив это как заболевание офицерского корпуса. Я уважаю ваше мировоззрение, сформировавшее вас как старого кайзеровского офицера. Я это хорошо понимаю как историк, но я не могу его разделить как человек более молодого поколения, на котором лежит четкий отпечаток мировоззрения Адольфа Гитлера… И если теперь эти различия в наше раздирающее нервы время требуют принятия решения, результатом которого будет разрыв нашей двадцатилетней дружбы, то я глубоко сожалею об этом и буду, как и прежде, искать всяческие пути, чтобы избежать этого. Но заявляю вам, что ваше мнение при всем моем желании признать не могу. Я считаю его ошибочным и несправедливым».

Николаи возражает: «Вы заявляете, что моя позиция могла бы быть вам непонятна, если бы вы не предполагали, что случаи Йордана и Майстера являются только внешним поводом, который вылился во “взрыв” от напряжения, копившегося в течение многих лет. Но, выражаясь так, вы ошибаетесь. Но, впрочем, вы и правы. Нам нет нужды ничего предполагать. Вы и так все знаете. Вы знаете, что исходный пункт напряженности лежит намного более глубоко и он более широк, чем какая-то, само собой разумеющаяся, ваша иная позиция в отношении кайзеровской Германии Вильгельма II. Не только для отражения, но и для углубления исторического исследования, как я полагал, я был призван, когда при основании Государственного института мне перед самой широкой общественностью возвышенными и благородными словами передавали целый научно-исследовательский отдел. Печальные остатки этой задачи я возвращаю в ваши руки и заявляю, что мое наставничество оказалось неудачным, когда вы написали статью по случаю дня рождения фюрера, которая поверхностно охватывает события, не углубляясь в самые решающие вопросы будущего немецкого народа. Несмотря на это, вы высокомерно гордитесь ею, полагая, что такими мелочными средствами оправдываете цели вашего учреждения, но эту цель я указал вам в моем посвящении на фотографии, которую вы у меня попросили, назвав вас “будущим главой службы разведки фюрера”, памятуя о моем неудачном опыте соединения историка с военным руководством во время Первой мировой войны. Несмотря ни на что, я остался верен Государственному институту, хотя уже первые разочарования у меня возникли почти с самого начала пребывания в нем. Привлечение к сотрудничеству с институтом истории новой Германии, созданного фюрером, я воспринял как особую честь. Но вы сразу дали понять мне, что Государственный институт — исключительно ваша прерогатива, что это ваши мысли и ваше дело, так сказать, ваша собственность. Я стал больше обращать внимание на ваше нездоровое личное честолюбие и в то же время был готов, несмотря на возраст и положение, которое я занимал во время прошлой войны, подчиняться вам, хотя и страдал от этого, чувствуя недостой-ность такой ситуации.

Но я, возможно, в ином виноват, поскольку, не будучи специалистом, часто давал согласие на работу, которую вы примеряли для самого себя, стараясь сохранить мою веру в вас. Эту веру окончательно развеяли последние события. Ведь высокая должность требует и соответствующей личности. Пути наши на этом разошлись, они никогда не сведут нас вместе, даже если вы снова станете главой Государственного института. Поэтому я отклоняю то, что время покажет. Прежнее состояние было невыносимо для меня, и если бы судьба развела нас по иному поводу, то у меня осталось бы ложное представление об исходе моих отношений с вами.